Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
Сервантес - 4
Мой текстик:
Ученый немец гоняет на велосипеде в своем университетском городке и развеваются его длинные патлы. Худое, странное лицо, лукавые улыбки и прищуры, тонкие брови и тонкие губы реагируют на все язвительности, усмешки, раздражения, слышатся и восклицания и проклятия, и бормотание и пение…
----
Пародии ИИ в стиле Сервантеса
1
В одном прославленном университетском граде, чьи стены помнят шепот схоластов и громы реформаторов, обитал и ныне обитает искатель неведомых истин, ученый муж, коего мы наречем дон Альбрехто Мышления-Неутомимый. Видом он был весьма примечателен: тщедушен телом, будто иссушен непрестанным горением духа; лицо его, узкое и острое, являло собою карту всех умственных бурь, на нем прочерченную. Очи его, малые и лукавые, то прищуривались в презрительной усмешке, то расширялись в гневе, а уста его, тонкие и бледные, не знали покоя, изрекая то язвительные сентенции, то тихие проклятия на язык латинский и немецкий, то вдруг начинавшие бормотать тайные заклинания, кои простолюдины принимали за пение.
Но главной отличительной чертой сего дона были длинные патлы — седые гривы мудрости, кои, не ведая узды гребня, развевались за его спиной подобно знамени ученого ордена. И был у него верный конь, не из плоти и крови, но из хромистой стали и резины, коего дон Альбрехто называл не иначе как Росинант Двухколесный. На сем диковинном скакуне и совершал он свои ежедневные выезды, озирая владения свои — тенистые аллеи, булыжные мостовые и асфальтовые степи кампуса.
И когда ветер, союзник его, вздымал седые патлы и полы его походного плаща-халата, зрелище было то внушительное и страшное. Казалось, это не профессор на велосипеде мчится на лекцию, а сам дух Пререкательства и Парадокса, восседающий на механическом драконе, готовый сразить любого встречного студента-первокурсника едким вопросом или насмешливым аргументом.
Так и живет сей странный рыцарь, гоняя меж библиотек и аудиторий, сея вокруг себя не семена, а искры — раздражения, восхищения, насмешки и изумления. И летят за ним, как шлейф, его седые патлы, и звенит в такт его мыслям звонок на руле Росинанта, и слышится в шелесте листвы его вечное бормотание, в коем для того, у кого есть уши, звучит не проклятие, а самая что ни на есть странная и возвышенная ода Неукротимому Разуму.
Сие сочинено рукою недостойного летописца, свидетеля сих и иных еще более удивительных деяний, в назидание потомкам и в утешение всем, кто, будучи одержим великой идеей, выглядит в глазах обывателей чудаком на велосипеде.
2
...подвизался рыцарь печального образа учёного ремесла, доктор Альбрехт фон Геданкеншпиль.
...О, сколь часто сей новый Дон Кихот устремлялся в бой! Увидев на доске объявлений тезис, противный его разуму, он останавливал своего железного коня и, сойдя с него, вступал в немой поединок с листком бумаги, сопровождая его восклицаниями: «Пфуй! Софизм! О tempora, o mores!» – и карандаш его, заменявший меч, яростно черкал на полях, оставляя следы учёного гнева.
А уж если встречал он на своём пути коллегу, придерживающегося иной, ошибочной, с его точки зрения, школы, то завязывался турнир красноречия! Усмешки лукавые, прищуры, будто высматривающие брешь в доспехах оппонента, и потоки диалектики, столь же стремительные, как и бег его велосипеда под гору. И слышались в воздухе не клики «Браво, Рыцарь Белоснежной Фигуры!», а нечто вроде «Ach, Unsinn!» или «Donnerwetter noch mal!».
И когда солнце склонялось к закату, окрашивая шпили университета в багрянец, удалялся сей странный рыцарь в свою хижину-келью, что более походила на склад пергаментов и диковинных приборов, чем на жилище. И спал он беспокойно, ибо даже во сне его преследовали интегралы, танцующие менуэт, и призраки опровергнутых теорий, шепчущие ему проклятия на мёртвых языках.
Так и живёт он, гонимый жаждой познания, а не любви, служа Прекрасной Даме по имени Истина, что, увы, столь же переменчива и непостижима, как и Дульсинея Тобосская.
...как мелькают в переулке его длинные патлы, уносимые ветром вместе с последним бормотанием о несовершенстве мироздания.
3
...На сём тихоходном, лишённом всякой благородной крови скакуне носился он меж каменных громад библиотек и аудиторий, и ветер, его вечный и невежливый оруженосец, бесцеремонно трепал знамёна его учёности – длинные, подобные паклям старого пергамента, патлы.
Лик его был худ, измождён не столько тяготами походной жизни, сколько нескончаемыми битвами с формулами и гипотезами. Черты его являли собою поле, где резвились все семь смертных грехов учёности: гордыня, раздражение, насмешка, тщеславие, умственная ярость, нетерпение и внезапное просветление, подобное удару молнии. Брови его, две тонкие черты, выведенные острым пером скепсиса, то взлетали к небу в немом вопросе, то сдвигались в яростной складке, осуждая глупость мира сего. Уста, тонкие и подвижные, были неистощимым источником: то из них извергались стрелы едких усмешек (каковых он накопил более, чем каталонский купец дукатов), то вырывались глухие раскаты проклятий на латыни и немецком пополам, то они бормотали таинственные заклинания, кои простолюдины осмеливались называть «песнями», а то и вовсе беззвучно шевелились, ведя титанический диалог с невидимым оппонентом.
Сей странный рыцарь ПедАльного Ордена не сражался с ветряными мельницами, ибо почитал сие занятие недостойным ума, занятого изничтожением куда более химерических врагов – туманных теорий и недоказанных лемм. Вместо Дульсинеи Тобосской, сердце его пленяла Прекрасная Дама Истина, столь же недоступная и переменчивая, а верным оруженосцем его был некий студент-недоучка по имени Санчо Заппихен, который таскал за ним кипы фолиантов и вечно путал Арендта с Аристотелем.
ИИ. Сервантес - 4
© Copyright: Иноверец, 2026
Свидетельство о публикации №126012500916
Свидетельство о публикации №126012500916
Рецензии