Постоялый двор Глава восьмая Конец книги

Глава восьмая

Фита понимала, что произошло внутри дома. Люди умеют убивать друг друга и часто этим пользуются в жизни, как кони, например, различными видами бега, так называемым аллюром или походкой. Есть шаг, есть рысь, есть иноходь, есть галоп и карьер... Да что объяснять тем, кто о смерти ничего не знает. Живёт себе да живёт, не думая о ней… Тут сердцем чуять надо.

А вот с добрым богом, сидящем на ней, что-то случилось. Он не понукал её, хотя позади она уже давно слышала погоню, и сама прибавила ходу, свернув с лесной дороги в сторону, продвигаясь между деревьев скоро и бесшумно.

Только тогда, когда вооружённые люди на лошадях миновали беглецов, укрытых и замерших в осиннике почти не дыша, князь Константин наклонился к шее Фиты и послушал удары крови в кобыльих жилах.

«Куда мне идти?» - спрашивала Фита по-кавалерийски. – «Где ты будешь убивать своих врагов, которые хотят убить тебя?»

«Я никого не трону,» - отвечал хозяин. – «Я хочу к маме. В Москву. Довезёшь?»

«Зачем?» - спросила Фита. – «Разве там нас ждут?»

Константин промолчал. Да и стоило ли объяснять лошади, что идти ему некуда?

Верная кобыла всё поняла, прикинула в голове лесной маршрут и сделала первый шаг в тёмную чащу.

***

В Москве бабушка Фо служила в больничке при «Матросской тишине» (бывшей в то время, после «реформатория», колонией для несовершеннолетних), а проживала у дальних родственников, Дурневых, на Стромынке. По рекомендации Катерины Мануиловны её, несмотря на возраст, приняли на работу в качестве сестры-хозяйки, и руководство больнички не осталось разочарованным. Фотинья держала в своих крепких соломенных руках и бельё и санитарный персонал так крепко, что недалеко было и до удушья, а это ценилось тем выше, чем жёстче старуха это делала, тем более что в честности и её преданности власти сомнений не было.
 
Дедушка Ми остался при больничной прачечной, где ему выделили угол на конюшне. Он занимался извозом дров, овощей и нечистот, управляя своей приблудной кобылой Фитой не с помощью вожжей и кнута, а посредством вкрадчивого слова, иногда даже вслух непроизносимого. Тишина соблюдалась в больничном дворе неукоснительно. Копыта лошади в ночное время обматывались соломой, колеса телеги были на резиновом ходу, оси колёс обильно смазывались солидолом.

Малолетние преступники из беспризорников, бывших карманных воров, «гопстопников» и форточников, содержащиеся в «Матросской тишине» на попечении властей, подвергались лёгким наказаниям за провинности в форме лишения пищи и одежды, но болели редко. Замкнутое пространство позволяло поддерживать их жизнь в режиме непрерывного карантина. Конченых подлецов отправляли чаще в туберкулёзный барак на уколы или сажали в карцер на воду и сухари, где они за короткое время превращались в бледных херувимов с вселенской тоской в глазах. Последним из членов врачебно-трудовой медицинской комиссии, подписывающим им заключение о нетрудоспособности, был князь Константин, который под именем Феликса Антоновича Семенного (документы покойного пригодились при его аресте весьма кстати) служил при больнице Главным консультантом по детским болезням и лошадиным в том числе.
Содержался он в «тишине» в особом статусе.

Во-первых, беспризорники… вы****ки революции… городской мусор… подвергались некоторому отсеву, выбраковываясь косящими их естественными болезнями: дизентерией, сифилисом, туберкулёзом.

Во-вторых, и от выживших приходилось избавляться по-особому.

Князь с каждым наказанным подростком в своём кабинете имел приватную беседу, после которой и определял направление их жизни. Неизлечимых отправлял в крымский лагерь «Артек», где они наслаждались перед уходом на тот свет морем и теплом. Подающих надежды на исправление – в сторону Соловков, где воровать, кроме кирки и кайла, было нечего.

Кабинет князя Константина, новоявленного Феликса Антоновича, находился неподалёку, в полуподвале Екатерининской богадельни, теперь – в инвалидном доме имени Радищева, на углу Стромынки перед Матросским мостом через Яузу, на перекрёстке, где было место шумное, пыльное летом, раскатистое зимой, а большую часть года сырое и хмурое от мутных вод Яузы и плывущей по реке дряни из человеческих отходов.

 Не выглядывая в окно на улицу, даже при закрытой фортке он слышал стук колес и копыт, гудки и грохот автомобилей, а особенно звон и дребезжание трамваев Сокольнического депо Русакова. Лязг железа и непрерывные переговоры трамвайных рабочих, раздававшихся чаще и громче именно ночью, никак названию «Матросской тишины» не соответствовали.

Гул наземной жизни вызывал в князе оторопь, которая клонила в сон сразу после завтрака, укладывающегося в одно яйцо в крутую и в четверть кренделя или баранки, которые Константин размачивал в кружке сырой воды с опущенным в неё пучком травы-зверобоя.

Траву ему приносила неслышно Фита, выбирая жесткие кудельки из сена, задаваемого ей Микулой, и подпихивала их копытом поближе к раме окна подвала. Сам Микула незаметно подкатывал к тому же месту и варёные яйца, и куски чёрствого хлеба или баранок. Благодетели клали еду именно на то расстояние, чтобы князь мог её подобрать скованными руками из ямки перед приоткрытым окном, не выходя во двор. Длины цепи на его ногах хватало для этого.

К обеду по лестнице в кабинет спускался стражник. Этот долго гремел большими ключами на стальном кольце, отворял железную дверь и внимательно следил за Микулой, который вносил за ним миску с баландой и пустое ведро для отправления нужды.

Князь хлебал баланду деревянной ложкой. Грязное ведро и вчерашнюю миску Микула забирал с собой в абсолютном молчании. Стражник внимательно проверял цепи на ногах и руках князя Константина, подёргивая их в звеньях, постукивал прикладом винтовки по шляпкам рельсовых костылей, которыми было приколочено ржавое цепное кольцо к стене. Осматривал его топчан с набитым осокой тюфяком и долго читал редкие новые знаки на бетонной стене над топчаном, которые Главный консультант выцарапывал кандалами за время своего заключения скорее от скуки.

Знаки ничего не означали. Но за те три года, что он провёл в подвале, каждому новому стражнику было интересно на них посмотреть. А вдруг там окажется что-нибудь контрреволюционное? Не нужно ли усилить режим этому странному полумедведю, которого не берёт ни голод, ни холод, ни боль, ни страх человеческий?

В этот момент Константин внимательно вглядывался в лицо красного бойца и, не найдя в нём понимания, с удовлетворением вздыхал про себя: «Вологодский, наверное… Читает по слогам вслух, а губы в «о» округляет. Но научится ещё, какие его годы…»

Напоследок проверив ведро с водой и кружку, стоящие в углу для питья и других медвежьих нужд, и оставшись удовлетворённым совершенно, боец указывал Микуле на дверь и выходил следом, так и не подав голоса.

Князь понимал, что говорить с ним охране запрещено, потому на грубость не нарывался, молчал и сам.

Несколько попыток завести беседу с прежними стражами закончились ударами прикладом в лицо. Жалобы его Фотинье после смерти Дзержинского уже с год как всерьёз не принимались: охрана держала его за юродивого под кличкой нового «Железного Феликса», а, придерживаясь принятому ещё при Феликсе Эдмундовиче регламенту обращения со «спецами», била редко, но больно. Всё равно синяков на теле князя видно не было.

Молоко праматери медведицы пробудилось в нём с новой терпеливой и всепрощающей силой.

На Константине всё гуще и чаще по телу отрастала шерсть, удлинялись когти и зубы, он всё явственнее слышал подземные звуки и треск древоточицы в каркасе топчана, становясь ближе к животному внешне и внутренне, но в то же время всё спокойнее и равнодушнее относился к людям, его окружающим.

Особенно - к детям.

Дети не удивлялись его виду. Они снисходительно прислушивались к доброму говорящему лохматому зверю с показным доверием и вниманием.

Он их учил умирать со смирением. Дети хотели жить дальше, не задумываясь, что их ждёт впереди.

Константин призывал их задуматься о других детях. Они не спорили с ним, но недоумевали, зачем им думать о других, если от других нет никакого толку. Улыбались молча и сочувствующе, глядя на его цепи. Жалели наставника с лёгким презрением. Что тот знает о жизни? Да и видел ли он её вообще?

В их беспризорном мире каждый был сам за себя. И бог тоже.

У большинства детей матерей не было, а иные о них не помнили. Отцы детей в своё время били. Старшие отнимали лучший кусок прямо изо рта. До мировой революции мечты детей не дотягивали. Верить им было не во что…

В общей массе воспитанники колонии, а особенно туберкулёзники, взрослея, желали иметь наган для защиты от недругов и хорошего коня для побега с награбленным. А ещё, желательно, кожаную куртку и сапоги. И почему-то - спирта с намешанным в нём кокаином, который известен был среди революционных матросов в качестве «балтийского чая». Как будто горькая водка-«рыковка» им уже надоела.

Конфеты и мандарины не пользовались таким спросом, как нюхательный табак.

К тому же папиросы и махорка у детей уже были. Некоторые и морфий опробовали, и запретную любовь. Вот только где они себе всё это добывали, оставаясь под присмотром охраны за высоким забором, даже для бога оставалось тайной.

Так в первой ещё беседе с Дзержинским (на встрече, которую им устроила Катерина Мануиловна после задержания князя в Сокольничьей роще в районе 5-го Лучевого просека и препровождении его и Фиты в «Матросскую тишину» под конвоем из латышских стрелков) князь Константин признался, что знает своё будущее. Как знает и будущее советской страны и мира, и будущее самого Феликса Эдмундовича.
Дзержинский не сразу ему поверил. Приказал посадить князя на цепь в подвале на Лубянке. Но цепь произошедших далее событий привела руководителя ОГПУ и ВСНХ к признанию недюжинных способностей князя в правдивых предсказаниях. Он мог сообщить ему и о положении на местах, и о внутрипартийных интригах, и о возвеличении Сталина, и даже о судьбах Мао, Гитлера, Муссолини и яйценоскости кур на Алтае в 1936 году.

 Их ночные беседы затягивались до утра. Эдмундович всё чаще хватался за левую половину груди. И после его трагической смерти от сердечного приступа на Пленуме в июле 1926 года князь с цепями и топчаном был переведён в подвал Инвалидного дома в Сокольниках с условием его полного молчания и строжайшего указания Менжинскому – беречь новоиспечённого Феликса как «матку боску». Тогда-то он и был привлечён к работе с трудными детьми. Ему предстояло решать, как поступать с будущим цветом революции: элитой подлецов, воров, двурушников и предателей. И, несомненно, героев – патриотов социалистического Отечества.

***
 
А весенняя Москва блистала победами, витринами, выставками.

24 апреля 1927 года в бывшем доходном доме Пороховщикова на Тверской открылась экспозиция, посвящённая будущему освоению человечеством космического пространства и семидесятилетию К. Э. Циолковского, пионера российского атеизма.  Там совершенно серьёзно всем желающим предлагалось записываться в книгу для путешествия на Луну. Сам юбиляр ходил среди отечественных и зарубежных экспонатов со слуховой трубой и просил посылать поздравления ему внутрь её жерла, весьма похожего на раструб будущей ракеты, что уже выглядело слегка космически.

Катерина Мануиловна, шедшая по левую руку с Кайдановским, опиравшимся для устойчивости на тонкую трость с набалдашником в виде головы пуделя, прокричать здравицу в трубу Константину Эдуардовичу засмущалась. Они просто похристосовались (24 апреля было Пасхальное Воскресение), а Лев Львович же не утерпел и гаркнул юбиляру своё обычное: «А что? Раз бога нет, так и чёрта нет?» с присущим ему ашкеназским акцентом. В ответ на эти слова юбиляр побледнел и пробурчал что-то нечленораздельное, а вот стоящий поодаль (знакомый Катерины Мануиловны по спиритическим сеансам) драматург Булгаков поправил щегольский монокль, всмотрелся в светского Льва и что-то записал себе в блокнот.

Банкир, несмотря на возраст, был по-гусарски строен и сабельно остроумен. Казалось, последствия длительной болезни бывшего рубаку даже омолодили. Со времени похорон Ильича он посещал Мавзолей еженедельно и как преданный ленинец принимал значительное участие в бальзамировании и последующем содержании мумии в состоянии неизменной стабильности смерти. Иностранных денег, своих и чужих, Лев Львович на это не жалел, чем и завоевал расположение у академика Абрикосова, в Центральном Комитете партии и Госбанке, осуществляя многомиллионные транши, столь необходимые для передовой медицины и индустриализации молодого государства. С ним советовались и Сталин, и Рыков. С Калининым Лев Львович нередко хаживал на рыбалку, а с Бухариным Катерина Мануиловна играла в шахматы на щелбаны.

 Даже на экспонаты Кручёных смотрел с эдаким ленинским прищуром и всё удивлялся простоте конструкций, с помощью которых обыкновенные люди собирались покорять Вселенную. Особенно ему приглянулся экземпляр одного американца, профессора физики Роберта Годдарда, летательный аппарат, представляющий собой огромную кубинскую сигару, начинённую, как гильза снаряда, жидкостным топливом. Он всё похаживал вокруг, помахивая своей зажженной «Habanos» и помогал посетителям представить, выпуская очередной столб дыма в основание нарисованной ракеты, во что они превратятся в результате полёта.

Чудачества Кайдановского привлекли к нему стайку очаровательных физкультурниц, хохотушек, одетых уже по-летнему, и бледных студенток, смотрящих на золотые перстни на пальцах старика с гибельным восторгом Родиона Раскольникова.

Катерина Мануиловна тем временем вела никчёмную светскую беседу с Михаилом Афанасьевичем:

- Как у вас дела с квартирой? Со старой съезжать не собираетесь? Такой молодой известный драматург, ваши «Дни Турбиных» во МХАТе со сцены не сходят, а вы с женой всё по углам маетесь… Что у Станиславского на вас денег нет, пока Немирович в Америке прохлаждается? Или Луначарский опять жадничает? Потребуйте от них в конце концов!

Булгаков отвернулся от очередного экспоната в виде межгалактического планера с восемью хвостами, освободил глаз от монокля и взглянул на Катерину Мануиловну трагически индифферентно – как поглядел бы опытный врач на обреченного пациента, находящегося в шаге от гибели.

- У меня принцип: никогда и ничего ни у кого не просить. Особенно у сильных мира сего.

- Ой, лукавите, дорогой, - отмахнулась от него снятой перчаткой Катерина. – Надеетесь, сами дадут? Фигушки! Какой вы бобвиван, однако… - подавив зевок, она прикрыла перчаткой рот и стрельнула взглядом в спину Льва Львовича, окружённого ситцем рабфаковских студенток. – А над чем сейчас работаете? Новая пьеса? Что-нибудь опять из собачьей или куриной жизни? От кого на этот раз предлагаете москвичам спасаться?.. Каким докторам волю дадите? По венерическим или по нервным болезням?.. Хотите одарю сюжетом не первой свежести?

- А разве свежесть бывает другая? Помилосердствуйте! – откликнулся въедливый Булгаков.

Катерину Мануиловну это не смутило. И она продолжила в том же назидательном тоне:

- Ах, оставьте… Так вот. Появляется в Москве доктор-иностранец, специалист по душам, и начинает над москвичами опыты проделывать, проверять их на «вшивость»… Ну, вы меня как лекарь понимаете… Искушает обывателей то деньгами, то тряпками, то дармовой икрой из «торгсина», то жильём с лишними квадратными метрами… Что вам объяснять? Сами за этим в Москву приехали… Так вот он искушает ещё и – верой!

- В счастливое коммунистическое будущее?

- Не ёрничайте, любезный… - при этом Катерина Мануиловна жестом пригласила Михаила Афанасьевича склонится к ней ухом, чтобы другие их не услышали, и проговорила шёпотом, чётко расставляя каждое слово на своё место: - Верой в Дьявола! А, значит, и верой в Бога! В качестве его неизбежной противоположности. Ибо они проистекают друг из друга от разности своих потенциалов и производят работу движения жизни подобно законам электричества и гравитации… Именно так!

- А дальше? Что дальше? В чём, простите меня, фабула, за которую не посадят? – спросил Булгаков.

- Мне чудится, что это можно свести к несколько театральному представлению темы… К каким-нибудь фокусам, которые должны доказывать, что этот доктор Мефистофель и есть. И что любой из москвичей при определённых обстоятельствах готов в него поверить. Они и верят! И эта зараза оказывается хуже тифа, чумы или холеры…

- И всё? То есть богоискательство с помощью богохульства?

- Не совсем… Какой же вы осторожный, прости меня, господи… Ну, допустим, этот иностранный доктор через Семашко убеждает ЦК в своей вере настолько основательно, что для уверовавшего в Дьявола пролетариата большевики вынуждены в Москве строить отдельные дома как для сумасшедших. Строительство разрастается. Домов и чокнутых становится всё больше. И скоро люди начинают понимать, что больные-то как раз и здоровы. А сами доктора и власти больны настолько, что лечить их – занятие бесперспективное… Как вам сюжет? «Палата №6» Чехова на всю Москву!..

- Такое не напечатают. И мечтать не стоит, - сделал вывод Михаил Афанасьевич и обвёл рукой стены экспозиции. – Им - вот что интересно! Ходить зимой в нужник на улице, подтираться снегом и записываться в книгу для полётов на Луну…

- А вы на деле-то мизантроп, любезный?.. Вот уж не ожидала! Кстати, всю эту комедию можно оживить какой-нибудь романтичной любовной историей. Бедным литератором, ютящемся в подвале. Влюблённой в него замужней красавицей из богатого дома. Героя по доносу в неблагонадёжности отправляют в дом скорби. Он, скажем, в отчаянии жжет свои рукописи, а она, продавшись Дьяволу, воскрешает их из пепла по поговорке «Verba voland, scripta manent» - слова улетают, написанное остаётся… Помните?

- Да-а… - длинно протянул Михаил Афанасьевич и вновь вставил под надбровную дугу правого глаза монокль, чтобы рассмотреть у вертящейся вокруг банкира юной девушки тонкую щиколотку, обнажившуюся из-под белого носочка, сползшего к пятке её жёлтого сандалика. – «Manuscripta non ardent» - рукописи не горят… А слова, как вы сказали… улетают… «voland» … Был такой персонаж в «Фаусте» Гёте… Чем не имя для «Князя Тьмы»? Да, уважаемая?

- Как сочтёте нужным, - согласилась Катерина Мануиловна, проследив за его взглядом и вздрогнула от прикосновения.

За её спиной стояла красивая дама, Любовь Евгеньевна Белозёрская, жена Михаила Афанасьевича. Она, вероятно, слышала их беседу, потому что приложила палец к губам и таким образом молча поздоровалась с Катериной Мануиловной, не мешая мужу рассматривать ножки студенток. Она увлекла её к дальнему стенду, взяв под локоть.

-  Вы бы не проявили небольшое участие в нашей судьбе? – сказала она Катерине Мануиловне. – Тут вот квартирку предлагают одному театральному критику на Большой Пироговской, а мне думается, что Мака, любимый драматург товарища Сталина, не менее этого лизоблюда её заслуживает. Вы бы намекнули Надежде Константиновне или Коллонтай… Она только что из Мексики вернулась и просто восхищена вашей покойной дочерью, Аделитой Мари-Анной, она вам не откажет, мне кажется… И я тогда со своей стороны в долгу не останусь…

- Батюшки-святы! Это каким же образом?! – удивилась Катерина Мануиловна.

– Я, например, могу научить Льва Львовича водить автомобиль… Он у вас очень импозантный старик, а за рулём будет смотреться вовсе неотразимо!.. У меня есть права. Я закончила автошколу… Я могу, к примеру, отвезти вас в Крым сама, проехать на вашу родину, в Рязань, на могилу дочери, показать просторы Волги и Дона, богатства Малороссии и Украины, а потом и Крым: остановиться у Волошина в Коктебеле, заехать на дачу в Ялту, к Марии Павловне Чеховой. А Севастополь? А Евпатория с музеем Айвазовского? Вы получите незабываемые впечатления! В Москве скоро станет жарко… А в вашем с мужем возрасте находится летом в городской черте просто опасно… Соглашайтесь, Катерина Мануиловна! Ну, как? Договорились?

- Как я поняла, за выпрошенную мною у властей квартиру, где будете жить вы с мужем, мой муж должен приобрести для вас автомобиль, на котором вы предлагаете всем нам совершить путешествие к Черному морю. Я ничего не перепутала?

- Именно так! – улыбнулась Любовь Евгеньевна и дерзко тряхнула кудряшками.
От того, что в этот момент Любанга (как называл свою вторую жену Булгаков) напомнила ей Мари-Анну в самую её озорную пору, Катерина Мануиловна неожиданно согласилась оказать ей помощь, удивившись, что вдруг перед её взором промелькнули полотна красот Таврии на стенах постоялого двора и мгновения рождения божественного Константина.

Лицо её просветлело. Она поняла, что этим Константин даёт ей божественный знак.

- Хорошо, я за вас походатайствую перед Моссоветом… Ну уж, и вы со своей стороны потрудитесь устроить свидание Михаилу Афанасьевичу с моим старшим сыном. Он теперь в лечебнице для душевнобольных, я вам назову адрес. Думаю, что их встреча обоим полезна будет.
 
На том и порешили…

Скоро Булгаковы переехали в трёхкомнатную квартиру на Большой Пироговке, 35а, в первом этаже особняка Рябушинского, где по слухам на третьем этаже находилась прежде тайная молельня самого Григория Распутина.

О встрече князя Константина и Михаила Булгакова перед его отъездом в Крым к Максимилиану Волошину в мае 1927 года история умалчивает.

Когда Булгаков начал писать «Князя тьмы», переименованного впоследствии в «Мастера и Маргариту», достоверно неизвестно, но сжег он первую рукопись («Копыто инженера») в 1930 году в той самой квартире. И только звонок Сталина спас опального драматурга от самоубийства.

***

Архип Вышколев и Даниил Дурнев, аспиранты Коммунистического университета имени Я. М. Свердлова, были направлены в «Матросскую тишину» с просветительской целью: прочесть персоналу и малолетним преступникам цикл лекций по теме «Новейшее истолкование проекта «Морального кодекса строителей коммунизма» в свете нового Устава Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)», где принципы «кто не работает, тот не ест», «один за всех и все за одного» и «человек человеку друг, товарищ и брат» были поданы в сравнении с десятью Заповедями Моисеевыми, Нагорной проповедью Иисуса Христа и новейшей работой психиатра Арона Залкинда («Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата» издания Коммунистического университета имени Я. М. Свердлова 1924 года.)*

/ПРИМЕЧАНИЕ*
«Заповеди:
1. Не должно быть слишком раннего развития половой жизни в среде пролетариата — первая половая заповедь революционного рабочего класса.
2. Необходимо половое воздержание до брака, а брак лишь в состоянии полной социальной и биологической зрелости (то есть 20—25 лет) — вторая половая заповедь пролетариата.
3. Половая связь — лишь как конечное завершение глубокой всесторонней симпатии и привязанности к объекту половой любви.
4. Половой акт должен быть лишь конечным звеном в цепи глубоких и сложных переживаний, связывающих в данный момент любящих.
5. Половой акт не должен часто повторяться.
6. Не надо часто менять половой объект. Поменьше полового разнообразия.
7. Любовь должна быть моногамной, моноандрической (одна жена, один муж).
8. При всяком половом акте всегда надо помнить о возможности зарождения ребёнка и вообще помнить о потомстве.
9. Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности. В любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы специально полового завоевания.
10. Не должно быть ревности. Половая любовная жизнь, построенная на взаимном уважении, на равенстве, на глубокой идейной близости, на взаимном доверии, не допускает лжи, подозрения, ревности.
11. Не должно быть половых извращений.
12. Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов. Половое должно во всём подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всём его обслуживая.»
И наконец:
«Наши дети - пионеры - первыми сумеют довести дело полового оздоровления до действительно серьезных результатов. С них и надо начать.» А. Залкинд./
    
Следуя заветам Арона пионерская организация «Матросской тишины» была выстроена на плацу в одних трусах в колонны по росту. А на выстроенном в честь дорогих гостей дощатом подиуме возведена трибуна, установлен стол с графином и стульями для руководства. Фотинья сидела за ним с самого левого краю, ближе к ступеням. Молодые лекторы (а в их числе и её внучатый племянник) – справа, ближе к трибуне. Чета Кайдановских, благотворителей приюта, – в креслах партера перед сценой.

Князь Константин находился в безопасных метрах двадцати от подиума, в противоположном углу плаца, в клетке, прикованный цепью к её железным прутьям. Внешним видом он уже мало походил на себя прежнего, и Катерина Мануиловна, пользуясь случаем вывести сына на воздух, не преминула это сделать.

По совету главного врача (для гравитационной безопасности, чтобы не улетел) Константина держали в бетонном погребе, а на прогулках – в тяжёлой клетке, пристёгнутой железной скобой к колонне чугунной ограды.

Новенькие дети часто тыкали князю палкой в живот и в нос, принимая его за невиданного зверя. Привыкшие к нему ученики приносили огрызки яблок или капустных листьев. Фиту с Микулой на улице близко к князю не подпускали после того, как князь прогнул решётку, чтобы кобыла просунула к нему голову, и Константин погладил у неё светлое пятнышко на лбу.

Охрана понимала, что сбежать ему из исправительного заведения ничего в такие моменты не стоит, но при Катерине Мануиловне и Льве Львовиче все неизменно делали вид, что соблюдают требования безопасности неукоснительно.

Князь Константин подыгрывал им, не решаясь огорчать мать. Или попросту жалел материнские нервы.

Но тут, узнав, наконец, в лекторах своих недоброжелателей, которых он давно уже ожидал именно здесь четвёртый год подряд, князь после завершения процедуры промывки ими детских мозгов и переходу к демократическим вопросам из публики, не утерпел-таки и крикнул:

- А вы сами-то в любовь верите?

- В вечную – нет!

- В пролетарскую – да!

Откликнулись с подиума Архип и Данилка.

- Тогда покажите, как вы любите друг друга, детям! Вы-то уже половой зрелости достигли или ещё нет? – громко спросил у них Константин и, пока лекторы мялись на сцене в поисках должного ответа, ещё громче добавил: - Мама, это они убили Мари-Анну и твоих внуков! Дети, это они убили сына Владимира Ильича! Эти люди похоронили ваше коммунистическое будущее!

Следом он прорычал сквозь решётку:

- Дю-у-уня! Дюня Полусердечный, ты здесь?!

- Я здесь, учитель! – откликнулся парнишка из строя беспризорников.

- Вот этот рыжий убил твоего брата!.. Чего ты ждёшь? Делай, как я учил!

Словно пчелиный рой подростки кинулись на подиум…

О сентябрьском бунте в «Матросской тишине» газеты не писали.
 
Наутро дыры в развороченном чугунном заборе зашили старыми досками. Тела растерзанных малолетними преступниками аспирантов Коммунистического Университета Вышколева и Дурнева нашли в Парке Сокольники на 5-м Лучевом просеке у новых качелей: они были подвешены за ноги к перекладинам детского аттракциона.  С их подбородков свисали таблички: «Предатели революции». А среди множества детских следов виновников казни было определить довольно трудно.

Сами беспризорники, которым жить было негде, кроме самой «тишины», вернулись на свои нары, разгромив булочную на углу Старослободской и Сокольнического переулка, где вечно голодные дети от души поживились горячими бубликами.

Бабушка Фо на квартиру в Стромынке не вернулась, оставив после себя в прачечной кучку недожженной соломы. Дедушку Ми (без головы) верхом на лошади видели пару раз в лесном массиве на Лосином Острове, да и этот призрак куда-то через неделю пропал.

А чета Кайдановских-Кручёных на старом авто «Руссо-Балта» марки С24/40 выехала утром 8 сентября по Старорязанскому шоссе в сторону Крыма с ряженным под человека огромным ручным медведем на заднем сиденье машины. За рулём авто был сам Лев Львович в кожаном шлеме и очках, с новыми правами клуба московских автолюбителей в кармане. Катерина Мануиловна выглядела ему под стать – в чёрной амазонке и газовом шарфе, развевающемся на метр из открытого окна.

К обеденному времени они были уже в Серпухове, где поклонились в Высоцком монастыре списку «Неупиваемой чаши», и хотели бы откушать в знаменитом трактире купцов Костяковых при местном постоялом дворе, но сытное место преобразовалось в общественную столовую, где кроме постных щей и скоромного холодца ничего проезжим не подавали.

***
В Смыгаловскую лощину авто ворвалось, миновав очередной буерак, заросший некошеными бодулинами в составе конского щавеля и иван-чая. Намотавшаяся на спицы трава была столь прочна, что пришлось воспользоваться услугами Константина, приподнявшего машину так, чтобы Льву Львовичу и Катерине Мануиловне было удобнее выдёргивать стебли из колёс.

C радостью они окунули ноги в родные сорняки.

Старики были бодры от быстрой езды и слегка голодны, что не помешало им скоро закончить чистку и, отказавшись от продолжения движения на транспорте с двигателем внутреннего сгорания, пройтись пешком к тому пункту, где и предполагалось семейное захоронение.

Каково же было их удивление, когда на месте глубокого оврага они обнаружили поверхность залитого вровень с берегами пруда в сотню гектаров и длинную рукотворную плотину, преграждающую истечение воды с затопленных могил.

Катерина Мануиловна с досады крякнула, а Лев Львович испустил резкий непреднамеренный свист, от которого из-под ног князя Константина вспорхнула какая-то длинноногая мелкая птица и, продолжая полёт по синусоиде вдоль травы, явно отводила взгляды незваных гостей от своего гнезда, в котором яиц в сентябре давно уже не было, но материнский инстинкт продолжал жить в птице так прочно, что оставалось только восхищаться глупости природы.

Все трое одновременно вздохнули от бессилия. Мудрости местного колхозного начальства и его партийного руководства было легко позавидовать даже богам.

- Сынок, - спросила Катерина Мануиловна. – Ты сможешь разрушить плотину?

- Легко, - ответил Константин. – Но на это и на спуск воды уйдёт немало времени. Против протяжённости природы не попрёшь. И потом… четыре года миновало… Что мы найдём в иле на его дне?.. Прости меня, мама. Это я не сберёг наше будущее. Я даже не предполагал, что люди на такое способны. Это… это просто Днепрогэс какой-то…

- А это ещё что такое? – спросила Катерина Мануиловна. – Коммунизм плюс электрификация?

- Оно самое. Сколько ещё кладбищ затопят – уму непостижимо. Ради чего? Чтобы забыть о грешниках?

- Вы ещё сомневаетесь? А зря! Сомневаться в людях нельзя, – вмешался в их разговор Кручёных. – Люди тратят большую часть своих сил, чтобы отбить себе память о прошлом. Вспоминать больно. Забывать легко. Поэтому их цель: убрать с глаз долой и – вся недолга!

Катерина Мануиловна всматривалась в блики заката на зыбкой поверхности пруда, но взглянуть под воду у неё так и не получилось.

Мимо них прошла бесшумная минута, вторая…

- Поехали к морю, - наконец произнесла богородица. – Море спасёт нас… Не правда ли, сынок?

- Да, - ответил Константин и опустил голову…

Бензином путепроезжцы заправились в Скопине и потом гнали всю ночь, под тридцать пять миль в час, не останавливаясь: князь Константин сам сел за руль. Видел он во тьме как днём, а слышал и того лучше.

Чета Кайдановских продремала, укрывшись пледом на трясущемся заднем диване авто, до рассвета. Никто из редких встречных сидевшего за рулём медведя в очках за натурального топтыгина не признал. Зверей и лошадей среди чахлых полей не попадалось. Правда, несколько вспорхнувших с дороги птиц вычертили те самые синусоиды вдоль черты горизонта в пробуждающемся свете. Они даже напомнили Катерине Мануиловне гармонические сочетания обертонов Фотиньи при исполнении Моцарта. Но она полусонно отмахнулась от этого наваждения и вновь склонила голову на трясущееся плечо мужа. Лев Львович спал, запрокинув подбородок в небо, открыв рот, и храпел в такт работающему мотору, наполняя иллюзии жены новыми звуковыми сочетаниями колебания воздуха – асимметричными её синусоидам, синкопируя музыку бархатного рассвета неровностью земли.

«Руссо-Балт» пёр вперёд по увлажнённой росой чернозёмной пыли, но она уже скоропостижно подсыхала, и лица пассажиров, покрываясь её слоем, незаметно темнели всё трагичней и неисправимей. До блестяще цыганского оттенка кожи или креольского, матового оттенка лиц далёких мексиканских ковбоев-чарро…
 
Тамбов, Борисоглебск, Богучар… А дальше поднявшаяся пыль с дороги в безветренном сентябрьском жаре вставала почти Содомскими серыми столбами, упиравшимися позади авто прямо в небо по оси ординат, а по оси абсцисс простиралась только степь да степь, как поётся, кругом и дальше в загоризонтье.

 Незримой материальной точкой над землёй казался силуэт парящего коршуна, падшая тень от которого несколько раз быстро перечёркивала дорогу. Для обыкновенных людей это послужило бы предупреждающим знаком, как заяц или черная кошка, но бессмертных это не останавливало.

Их ждали в порту Алушты Аскольд и Дир, опытные капитаны новоиспечённой Турецкой Республики, которые на своей паровой яхте «Cankaya» совершали тур вдоль побережья Черного моря. *

ПРИМЕЧАНИЕ*
/Из журнала {яхты} «Лукулл»: 15 октября 1921 г. в 16.30 стоявший на якорях у европейского берега Босфора «Лукулл» таранил в левый борт шедший из Батума итальянский пароход «Adria». Судно затонуло в считанные минуты, при этом погибли три человека, в том числе дежурный офицер мичман П.П. Сапунов. На дно ушли также казна Русской Армии и весь архив генерала Врангеля, часть которого позднее удалось извлечь из воды водолазами. В 1923 г. турецкие спасатели подняли «Лукулл» и после ремонта под наименованием «Cankaya» он использовался различными турецкими судовладельцами как грузопассажирский пароход. /


***

Лирическое отступление*
*(можно не читать)

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Обладая чувством неподдельного юмора (не обнаруживающего, даже вскользь, малой доли сомнения  в глубине смысла или пошлой иронии написанных слов) и следуя необоримому состраданию к людям и себе (нагромоздившему эти строки одни над другими), - повторяю – к себе самому, человеку слабому и неискренне верующему, но глубоко скрывающему это чувство (в опыте неутолимой жажды непрерывного существования внутри этого грёбанного грешного мира), - мне следует признаться в страшном: смертная жизнь, сука, коротка, но прекрасна!
Соблазнительна чертовски.
Движения её удивления достойны.
Неожиданности – восторга.
Надежды – сладостного ожидания.
Та же её часть, относящаяся к снам и видениям, часть стыдная и порочная, страшная и смешная, парадоксальная и наглая в своей откровенности, - она ничуть не хуже и не меньше той части непредсказуемой бренности, что продолжает преследовать меня в течение вечной любви, а скорее - обыкновенной привязанности неведомо к чему, - скучному и пошлому, но, ****ь, реальному и живому, как то: обожании окружающего пространства, обладающего неповторимым цветом и вкусом, запахом и теплом, солнечностью и тенью, солёностью пота, крови и слёз, горчинкой красавицыных белей и сладкой ненасытностью занебесных сфер, манящих неизведанностью пустоты... (Эх, как сказал, но не договорил!)

Запрокиньте голову, сами всмотритесь в небо.

(Гравитация – чушь, выдуманная англосаксами в ХVII веке.)

Ваше русское сердце не заходится в полёте?!

Чем ближе к концу, тем пытливее и ненасытней становится у русского мужика жажда беседы с самим богом, без баб и посредников, без умников и советчиков. Один на один. (Он страшится одного - не обоссаться бы от страха и счастья такой встречи. Что немаловажно. Знатоки меня поймут.)

Воля говорить, что попало, дорогого стоит. Тут нужны годы бесполезного труда и отчаянных дум. Эдакое надо заслужить. А оно не просто так даётся.

Поэтому это произведение из букв должно поглощаться как проза воспитанного человека. Чем его питали, то он и воспроизвёл. А результат зависит прежде всего от возможностей читательского желудка. На мозги грамотного гурмана повесть о постоялом дворе не окажет освежающего воздействия ароматом ржавой сосульки.
Разве что взбодрит на минуту лишней чашкой кофе на подоконнике дома окнами в сад… Или в пропасть. Как рабу божьему заблагорассудится. Однако тут буквы никому не помогут…

Не унывайте. Все когда-то подохнут. Так же, как и вы.

(Из вычеркнутого в Главе второй вышеупомянутого произведения автора.)

***

Рай на земле находился когда-то именно на месте Крымского полуострова, но боги за ним плохо ухаживали, а потому немного запустили. Да и для кого его было содержать в райском состоянии? Вера в людей к советскому времени была уже богами потеряна, а остальной живности, не ведающей о страхе смерти, рай и вовсе был до лампочки, честно говоря.

Само существование этого полуострова в Чёрном море мифологично. То есть сомнительно для обыкновенного современного человека, умеющего достичь любой точки планеты аэроперемещением.

Крым представляется каким-то атавизмом, неким аппендицитом в пищеварительном тракте евроазиатов, претендующих на прародителей современной вербальной цивилизации. Сюда по прихоти природы отправлялись многочисленные племена, могущие стать аборигенами, но они ими не становились. Не ассимилировались друг с другом. Не закреплялись на территории, утверждая собственную культуру, а разбегались в разные стороны, исчезая до последнего своего трусливого потомка. Тавры, скифы, готы, караимы, тюрки, греки, итальянцы… Кто там ещё? Армяне, украинцы, русские, немцы, румыны, евреи – наконец! Не башня Вавилонская, а блохастая козлиная шкура с рогами на гребнях Роман-Кош и Ай-Петри, уткнувшаяся мысом Форос в Понт Эвксинский.

Крымчане любят свой край самозабвенно. Но, у кого не спроси, все они откуда-то когда-то сюда приехали или приплыли. Есть, правда, древние караимские кладбища. Но живых караимов осталось в Крыму 535 человек из двух миллионов всего населения.

От прошлого рая с лесами, реками, водопадами, садами и тучными нивами современникам досталась лишь узкая полоска Южного Берега Крыма между горной грядой Крымских гор и морем и двумя крепостями на концах побережья – Керчью и Севастополем, контролирующими движение пограничных кораблей, судов и отдыхающих*.

*ПРИМЕНЧАНИЕ
/Площадь ЮБК – 1255 км кв., это береговая полоса длиной в 120 км и шириной 3–5  км, составляющая менее 18% всей Крымской территории. /

Но таки главное – это вода вокруг Крыма.

Море тут в два раза преснее, чем в Средиземноморье. Конечно, из-за того, во-первых, что количество пресной воды, вносимой в него Дунаем, Днепром, Доном и тысячью рек поменьше создаёт в Черном море переполнение, как в огромном чайнике без дна, где через узкий его носик (пролив Босфор) опресненные воды верхом перетекают на Юг в Мраморное море и дальше через Дарданеллы в Эгейское. А более солёная вода из-за тяжести своей течет через этот носик снизу в противоположную сторону, с юга на север и ложится в глубокую двухкилометровую чашу на дно Чёрного моря.

В этой чаше образуется тысячелетний застой воды, куда как в огромное помойное ведро валятся все органические отходы с берегов и прибрежных отмелей. Верхний, живой, обогащённый кислородом, обитаемый слой поверхности моря составляет всего метров сто пятьдесят, а ниже на два с лишним километра простирается мёртвое гниющее месиво, насыщенное бактериями, которым кислород не нужен – они пожирают отходы, вырабатывая в результате удушливые газы: сероводород и метан. Там темно, грязно и вонюче настолько, что трудно найти хуже место для жизни на всей планете Земля. (Для примера: в Марианской впадине, на глубине в одиннадцать километров рыбы ещё живут).

Спросите, а почему эти слои не смешиваются?
Отвечу.

Между живой и неживой частями моря, (где, для аналогии, живая корка тоньше кожуры у яблока), существует граница, на которой происходит газообмен между метаном и кислородом. Эдакий барьер, который в силу разных физических и биологических факторов не даёт кислороду опускаться на дно, а метану вырываться на поверхность. И море продолжает жить своей внешней и внутренней жизнью, не доставляя человеку большого беспокойства, дав ему в обслуживание и потребление кожуру от яблока, а само пучится от переработки продуктов его жизнедеятельности, не в силах прорвать эту кожуру, натянутую на него пресными выносами рек. По-простому: не может пукнуть. Бережёт нас.  Ведь метан, как известно, отлично горит. (От Автора)/
 
***
 
После заключения между СССР и Турецкой Республикой 11 марта 1927 года Договора о торговле и мореплавании братьям Дурново, разными путями прибывшими в Константинополь после гражданской войны, удалось встретиться в порту при найме на судно вахтовых матросов. Их, как всегда, перепутали друг с другом, и при выдаче аванса перед фрахтом в конторе турецкого пароходства состоялась безобразная драка, когда Дир потребовал от кассира денег, полученных недавно Аскольдом, а о присутствии его в этом месте брат даже не подозревал.

Имён нанятых матросов турки не записывали, только фамилии, осуждать служителей конторы за невыдачу второго аванса одному и тому же человеку было бы грешно, потому что братья Дурново мало чем внешне друг от друга отличались несмотря на то, что их пути давно и надолго разошлись, а когда посаженные в кутузку силами наряда полиции Аскольд и Дир обнялись со слезами на глазах и все поняли, что произошло, вправлять суставы и челюсти принимавшим участие в драке сирийцам, болгарам и грекам пришлось уже самим и за свой счёт.

Крепких гренадёров тут же приняли старшими матросами на бывший «Лукулл», который отправлялся в каботажное плавание по Черному морю, о чём братья не преминули сообщить Катерине Мануиловне по своим каналам (бывший их сослуживец, одессит,  а теперь огэпэушник, часто навещал Стамбул для проверки резидентуры и организации мелкой контрабанды по части тряпок, парфюмерии и табака для оперативных работников и их жён), потому о времени прибытия в порт Алушты турецкой яхты «Cankaya» чету Кайдановских органы известили в Москве заранее.

У Льва Львовича была от СССР специальная миссия к самому Мустафе Кемалю Ататюрку. Он должен был купить у него или продать ему то ли собаку, то ли лошадь, указанную Менжинским, но остановились в результате долгих обсуждений на передаче ему в дар от Советского правительства говорящего ручного медведя Льва Львовича, что послужило бы символом вечной дружбы между турецким и русским народами. Что было бы и не так накладно для казны и надёжнее для дипломатических отношений между республиками.

   В дополнении к миссии мужа Катерина Мануиловна обещала Надежде Константиновне привезти из Стамбула в Москву четверть эфирного масла дамасской розы от навязчивых кремлёвских комаров.

Яхта прибыла в порт Алушты 10 сентября 1927 года. В ночь с 11 на 12, приняв на борт груз и пассажиров, судно вдоль Южного Берега Крыма двинулось к Севастополю, а оттуда, не заходя в порт, должно было держать курс на Одессу…
Но великое Крымское землетрясение изменило волю богов… *

ПРИМЕЧАНИЕ*
(Из свидетельств очевидцев)


«Очаговая область землетрясения располагалась под дном моря, к югу от поселков Форос и Мшатка и, вероятно, вытягивалась поперек берега. За два часа до начала землетрясения в заливе между Аю-Дагом и мысом Плака, примерно в 40 м от берега, появилась длинная полоса пены, которая через несколько минут исчезла. При этом море, как свидетельствовали очевидцы, оставалось спокойным. Несомненно, на дне и в толще вод уже возникли возмущения, а этот район расположен в 30 км северо-восточнее ближайшего края зоны, где произойдут самые большие сотрясения. Следовательно, процессы подготовки этого землетрясения охватили область не менее чем в два раза большую, чем та, в которой находился очаг…»

«Землетрясение в ночь с 11 на 12 сентября 1927 года было значительно сильнее и вызвало настоящую катастрофу — были погибшие (3 человека), раненые (65 человек), огромные разрушения. Очаг землетрясения располагался под морским дном, южнее Ялты, и был вытянут вдоль побережья. В эпицентре сила, по-видимому, достигала 9 баллов.

Первые признаки землетрясения стали проявляться уже около 8 часов вечера. Животные заметно беспокоились и отказывались от корма. Лошади тревожно ржали и срывались с коновязей, беспрерывно мычали коровы, собаки и кошки жались к своим хозяевам.

Отправившиеся на ночной лов рыбаки слышали гул на море между Алуштой и Судаком. Необычное при совершенно тихой погоде волнение в виде мелкой зыби, внешне похожее на «кипение моря», заставило даже самых храбрых вернуться на берег.
 Ровно в полночь по всему побережью завыли собаки. Через 15 минут сильный грохот оборвал этот вой. Земля колебалась. В домах лопались стекла, отваливалась штукатурка, трещали полы и потолки, грохотали железные листы на крышах, падали дымовые трубы. Люди проснулись. Из раскрытых окон раздавались вопли. За первым толчком, длившимся не более 10 секунд, последовал второй. Все бросились бежать из домов, у которых падали стены, раскалывались крыши, обрушивались балконы и карнизы. В горах гремели обвалы, море отошло от берега и вновь обрушилось на него бурной волной. Погас свет. Непрекращающиеся толчки, разваливающиеся строения, стоны раненых, массовые истерики и нелепые слухи вызвали необыкновенную панику. В Ялте «паническое настроение, — по словам очевидца Н. В. Кальина, — увеличилось беспокойством животных. Собаки, собравшись со всего города в стаи, особенно перед наступлением сильных толчков, с жалобным воем вылетали из темноты…»

В горах произошли обвалы и оползни, следы которых, как, например, на горе Демирджи, в горах под Судаком, находят и сейчас. В течение 11 часов произошло 27 сильных толчков. Всего за несколько дней было зарегистрировано более 200 толчков. На море под Севастополем появились огромные столбы дыма и огонь. Земля как бы билась в лихорадке. То и дело возникала паника. Сильные разрушения наблюдались и в Симферополе, многие деревни в предгорной и степной части Крыма были превращены в груды развалин. Землетрясение продолжалось несколько дней, даже 15 сентября еще ощущались его толчки. Тогда Крым покинули все курортники. Большинство воспоминаний об этих днях содержат слова о том, что пережитое ими просто «не поддается описанию».

Наиболее мощные толчки привели к разрушениям построек прибрежной полосы суши от Алушты до Севастополя. В Алуште были повреждены гостиницы и Генуэзская башня, в Алупке — Воронцовский дворец и мечеть. Образовались завалы на шоссе под Ореандой, сильно пострадало село Оползневое, произошли обвалы на горе Кошка. В районе Ялты пострадало 70 % построек, в самом городе были повреждены гостиницы «Россия», «Ялта», жилые дома».

    «Странным явлением были столбы дыма и огонь на море, недалеко от Севастополя.  Из-за выбросов, по разным версиям, метана либо сероводорода со дна, горело море, и ширина пламени составляла 3-4 км, а высота достигала 200–500  м. Земля как будто билась в лихорадке, всеобщая паника охватила людей. Спасаясь, они выпрыгивали из окон, и получали ранения.»
 
«В казармах Брестского полка бросился с высоты третьего этажа один красноармеец, получивший, к счастью, нетяжелые ранения. С балкона второго этажа дома №38 по Таврической улице спрыгнул заведующий коммунальными домами товарищ Захаров. Он получил повреждения ног. Также получила незначительные ушибы одна гражданка, спрыгнувшая с балкона второго этажа по ул. Троцкого. Всем пострадавшим была своевременно оказана медицинская помощь", – писали газеты.

«Уже в 1930 годы ученые допускали, что вспышки огня над водой связаны с загоранием метана, выходящего со дна моря через трещины, которые образуются при сейсмических подвижках. Позже эта версия подтвердилась. Дело в том, что в Черном море находятся значительные запасы метана, катастрофические выбросы которого могут воспламеняться во время грозы. Эти уникальные природные явления ученые называют "холодные сипы".

***

Автор не возьмёт на себя смелость описывать гибель богов. Он не Вагнер. Ему это не приятно. А вот в огненный столб высотой до пятисот метров и шириной в три километра святое семейство могло попасть, как два пальца…
А если нет, куда же они в конце концов делись?!
Это совершенная загадка.

Можно было бы, конечно, придумать, о чём разговаривали при встрече с матерью Аскольд и Дир. Как они рассказывали о своих победах и поражениях на Дальнем Востоке и Польше. Как добирались в Стамбул. Аскольд – через Харбин, Японию, Америку и Испанию. Дир – через Финляндию, Германию, Австрию и Италию. И дальше всё морем, морем… С острова на остров… Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех!

Как они показывали свои шрамы матери: кто, в каком сражении и от кого их получил. За четыре года войны мировой, за три гражданской, за шесть лет скитаний по притонам, портам и постоялым дворам.

Братья не спрашивали о детях и жёнах. Не божеское это дело. Их больше интересовало здоровье матери.

Отвечая, Катерина Мануиловна жалела своих «шатунов»: про Ленина, про Дзержинского, при Мари-Анну лишнего не болтала. У сыновей своих бед полон рот, а тут ещё родительские им подавай. «Вот, - говорила, - съешьте лучше сладенького, кваску ржаного выпейте, хрящиком куриным похрустите. Вспомните Родину.»

И уж они хрустели сточенными зубами на весь кубрик. И… нет, не плакали, просто утирали слёзы от счастья.

Плакал, растрогавшись, старик Кручёных: вспоминал Петербург, «Вифлеемку» и медвежьи забавы. Ему подливали взятой на советском берегу «рыковки» в кружку. Лицо его от пролетарской водки пунцовело, а язык всё грозил показать туркам мать небезызвестного Кузьки и место, где зимуют приволжские раки. Старика угощали контрабандным табаком и потихоньку подсмеивались над его желанием (по возвращении яхты в порт приписки) прибить свою трость к воротам Стамбула. Из судового экипажа мало кто понимал по-русски.

Мало кто и спал в эту ночь.

Под кубриком в трюме сидел подарочный ручной медведь для Ататюрка. Его пару раз выводили оттуда на поводке, чтобы показать публике из пассажиров и членов команды.

Медведь на память читал стихи Надсона и из «Откровения Иоанна Богослова» по тексту Елизаветинской библии, а также плясал по просьбам бывших нэпманов «камаринского» и ловил мух налету передней левой лапой. Впечатление он создавал не зверя, а плохо отмытого человека с улицы, когда-то учёного, видимо, но брошенного родителями или женой из-за пьянства, а, возможно, и болезни. Возможно, и заразной, судя по лишаям и струпьям под мышками. Поэтому зрители мишки несколько сторонились, а из-за тяжёлого запаха, что он привносил из трюма на палубу, его перед собой на воздухе держали недолго. Ночью ветра не было. И потому продувало палубу недостаточно. Запах рязанского болота исходил не только от медведя, а, казалось, от самой стоячей морской воды, будто закипающей мелкими пузырьками по всей поверхности моря.

Чета Кайдановских стояла на палубе как раз в тот момент, когда произошёл первый толчок со дна пучины. Гремучая смесь вырвалась наружу. Сигара из руки Льва Львовича выпала за борт и …

А, может быть, не так.

Вспышка произошла от искры из дымовой трубы (что более вероятно). Или от факела рыбаков на носу лодки, вышедших в море за хамсой и привлекающих косяк рыбы к поверхности светом. В конце концов ни одно большое землетрясение не обходилось без грозы, где молния могла завершить всё дело. Слышали ведь с берега взрывы и видели вспышки на море.

Так или иначе у нас не осталось свидетелей или доказательных улик произошедшего. И от самой яхты и пассажиров даже щепки, куска шерсти или пера от подушки богоматери, с которой она не расставалась, не всплыло на поверхность и не прибило к берегу. Боги исчезли, будто их и не было никогда…

 Впрочем, не совсем так.

 В полуподвале Екатерининской богадельни, где три года сидел князь Константин, остались на стене выцарапанные им кандалами знаки, похожие на старославянскую вязь с титлами и точками, наводящими на мысль о цифрах, как они записывались в древности. А значит, можно ещё совершить попытку расшифровки этих знаков с целью поиска предсказаний русского пути развития в истории человечества.
Энтузиасты творчества сумасшедших Отделения филиала ГБУЗ «ПКБ № 4 ДЗМ» «Психиатрический стационар им. В.А. Гиляровского», расположенный по улице Матросская тишина в г. Москве, предлагают платные туры по следам жития князя Константина в Сокольниках, куда входят развалины усадьбы его матери, Катерины Мануиловны Дурново, с родовой берлогой и грибницей; дом №21 на 6-м Лучевом просеке, где проводилась для детей советской номенклатуры первая Рождественская ёлка в 1919 году (с участием Бонч-Бруевича и Ленина), а также сдают за умеренную плату помещение стационара в подвале бывшей Екатерининской богадельни, где он проживал в качестве Главного специалиста по психотерапии малолетних преступников.

Эта камера с деревянными полатями и кандалами пользуется у сумасшедших особенной популярностью.

По последним данным РАН «божественный мицелий» (в существовании которого теперь, в эпоху его материального воплощения – «интернета», сомнений быть не может), выходит тут наружу прямо на бетонную стену в качестве древних символов, шумеро-аккадских времён, (слегка подправленных князем Константином), когда о существовании электромагнитных колебаний и гравитационных полей знали только избранные представители человечества.

Интересно то, что неоднозначная клинопись на стене подвержена постоянным изменениям. Божественные знаки настолько разнятся в своём толковании посетителями и учёными, что говорить о скорой их расшифровке в качестве прапредков двоичных и троичных информационных кодов пока рано.

Но те посетители, а также пациенты психбольницы им. П. Б. Ганнушкина, что находят нужным внести свои дополнения в существующую формулу жизни и любви царапаньем бетонной стены, столкнулись с полным отторжением своего творчества божественным мицелием. Слова «х**», «п***а» и «коммунизм» исчезают со стены уже на утро, и пациенты, начинают выздоравливать на глазах и как попало креститься. Причём покидают они это сакральное место с желанием вновь заболеть и вернуться сюда с совершенно съехавшей крышей, чтобы вновь вкусить грибной благодати и праведности.

Да, чуть не забыл предупредить тех, кто соберётся совершить этот тур с друзьями, женой, детьми или родственниками: будьте осторожны! К ним экскурсоводы психушки относятся с подозрением, как к лицам, проносящим на территорию заповедника психотропные средства в виде телефонов, планшетов и других средств связи, не связанных с мицелием кровными узами, что считается глубочайшим оскорблением и самой святыни, и лиц, её содержащих. Их можно понять, они, как священники и актёры, не привыкли, чтобы их снимали во время службы или спектакля. Да и эти телефонные звонки, сами себе представьте, во время чтения «Псалтыря» … Право, ни к чему… Приходите одни. Ведь читаете вы эти строки одни, я надеюсь…

И последнее. Несколько неожиданное. Известное только мне.

Скажу вам по секрету: князь Константин остался жив и прекрасно себя чувствует по сегодняшний день.

А Стамбул скоро опять переименуют в Константинополь.
А потом в Царьград.
Хотите верьте, хотите нет.
Но об этом в следующей книге.

***

ПОСЛЕСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ*

*Следующей книги не будет.