Раскаяние Тадини

Свершилось. Кончено. Замолкла эта скрипка.
Мне вестник принёс восковую печать из Ниццы.
Какая сладость знать: его улыбка
Уже не искривит пред нами лица.

Безгласен? Да! Бог отобрал глаголы,
Чтоб он не смел покаяться в грехах.
Ушёл масон, отступник, шут голодный,
Оставив церкви лишь никчемный прах.

Ты слышишь, Никколо? Ты звал Хирама,
Ты строил храмы из еретических созвучий…
Теперь ты- гниль. Тебе не видеть храма,
Тебе не спать в земле благополучной.

Я запрещу погост! Я дам приказ Гальвано:
Пусть возят труп твой, как позорный груз.
Ты пел, как птица? Птицей безымянной
Ты будешь гнить под шёпот темных муз.

Мои ладони чисты. В золоте сутаны
Я выше всех твоих скрипичных драм.
Я- победитель. Ты- лишь плоть и раны.
Я- вечный крест. Ты- вечный хлам.

Час расплаты (Через 7 лет перед смертью Тадини)

2

Свеча коптит... Как холодно в покое.
Кто там стоит у двери? Сгинь, Ахилл!
Мне чудится: смычок над головою
Взметнулся вновь из тысячи могил.

Я ждал его конца... Я пил его страданье,
Я тридцать лет держал его в плену,
Запретным телом мерил расстоянья,
Прокляв его бессмертную струну.

Но почему?.. В соборах пахнет тленом,
Мои молитвы, как сухой песок.
А он звучит! По венам, по коленам,
Струится звук, пронзая мой висок.

Я гнал его с земли, он стал землею,
Я звал его во тьму, он стал звездой.
И мастер их, Хирам, своей рукою
Ведет его… А я  во тьме пустой.

Слышишь, Никколо? Смеёшься за стеною?
Твоя Гварнери бьёт, как в колокола!
Всё, что я звал своей святой виною,
Твоя гордыня в пепел сожгла.

Я умираю... В ризах, при регалиях,
Но в горле  кость, и в сердце  чёрный лед.
Меня забудут в пыльных литургиях,
Твой каждый вздох в веках не умрёт.

Боже... Зачем ты дал ему скрипку,
А мне  только крест?
Он уходит в зенит...
Я — в безмолвие этих мест.

Диалог теней:

На пороге Вечности

Вне времени. Там, где кончается лазурь
И гаснут свечи Ватикана и остерий,
Где нет земных интриг и серых бурь,
Сошлись две тени в призрачном эфире.

Один- в простом, истертом полотне,
С лицом, что вновь обрело дар и голос.
Другой- в истлевшем пурпурном огне,
Седой и хрупкий, как прибрежный колос.

Тадини:
-Ты здесь? Опять? Я тридцать лет и пять
Твой мертвый прах гонял по побережьям!
Я не давал тебе в земле лежать,
Я ненавидел этот звук твой прежний.

Я звал тебя масоном и лжецом,
Я в алтарях просил тебе забвенья!
Но ты стоишь с сияющим лицом,
Не зная ни вины, ни истощенья.

Паганини:
- Ты гнал мой прах? Но я его не знал.
Я был в струне, в дыхании, в полете.
Пока ты в кельях желчь свою копил,
Я строил Храм, не думая о плоти.

Ты звал Хирама? Мастер был со мной,
Он дал мне циркуль мерить ритм Вселенной.
Твой гнев, кардинал, был просто тишиной,
А мой смычок душой неубиенной.

Тадини:
- Но я служил! Я нёс тяжелый крест!
Я отказался от земных созвучий!
А ты… ты крал огонь у этих мест,
Ты был как демон: яркий и певучий.
За что тебе бессмертье и покой?
За что мне память в образе тирана?

Паганини:
- За то, что ты боролся не со мной,
А с Богом в песне. Это твоя рана.
Ты зависть пил, как горькое вино,
И мстил за то, что пальцы не запели.
Нам разное с тобою суждено:
Тебе молчать. Мне вечно быть в апреле.

Тадини:
- Простишь ли ты?..
Паганини:
- У смерти нет обид.
Смотри: Генуя в предрассветном дыме.
Там скрипка "Cannone" моя звучит,
И люди шепчут… Нет, не твое имя.