Экзистенциальный ужас и его преодоление

Сломался доводчик у двери подъездной -
Теперь закрывалась она, грохоча!
Иван Синебрюхов ревел, как болезный,
Одежду с посудой безумно меча!

Настолько удары всегда раздражали!
И больше не сами удары, а те,
Кто дверь, выходя и входя, не держали,
Жестоки в своей мозговой пустоте!

Кошмарные звуки кинжалили темя
И в душу впивались клыками тигриц!
Иван ощущал саблезубое время
И ждал появленья раскрашенных лиц!

Завидуя люто соседкам-старушкам,
О чьей глухоте раньше зычно шутил,
Подпрыгивал словно от выстрелов пушки
И даже Вивальди вкушать прекратил!

Выскакивал часто в подъезд на удары
И, невыразимо вращаясь, стонал:
" За что же такая нещадная кара??
За то что украл в первом классе пенал??

Неужто придерживать дверь слишком трудно?!?
Как страшно от яростных звуков страдать!
Я чувствую Армагеддон внутригрудно!
Я начал на каше овсяной гадать!

Над первоэтажником сжальтесь, славяне!
Не хлопайте, сёстры! По-братски прошу!
Уже полушарие среднее вянет!
Уже завещание матом пишу!

Я мастера вызвал, да будет нескоро!
Ау, где сознательность ваша, народ??
Уже все нейроны скулят жутким хором!
Уже и в подбрюшье вселенский разброд! "

Но люди беднягу жалеть не спешили
И грохот часок за часком не смолкал!
" Бесспорно, добить, издеваясь, решили! " -
Иван возмущеньем уныло сверкал!

Повесил записку: " Потише, ребятки! " -
Записку сорвали, успев оплевать!
Иван собирался утечь без оглядки -
Нет сил к человечности тщетно взывать!

Но вдруг, улыбнувшись, записку другую
За миг сочинил и повесил, дрожа!
Мол, люди, остаться без друга рискую -
Сгорит котофей, ибо в нервах пожар!

Родной Гримоальд беспокойством охвачен -
От ваших ударов мурлыке невмочь!
Пушистик не спит и растерянно плачет,
Похож на беззвучный комочек точь-в-точь!

Молю, хоть кота пожалейте, собратья,
Коль вам человека ни капли не жаль!
Тогда заключу Гримоальда в объятья
И звёздная нам разблестится вуаль! "

И впрямь, оказалась записка спасеньем,
Ведь люди старались придерживать дверь!
Воспрянул Иван, как лужочек весенний,
Пытаясь издать соловьиную трель!

Пускай Гримоальд был на даче у тёщи,
Пускай упорхнула в Лос-Гнилос жена,
Иван, окрылённый неведомой мощью,
Блаженно сиял, как морская волна!

" Какой же народ милосердный, однако! -
Он ласково думал, читая Руссо. -
Напрасно хрипел я сердитой собакой,
Увы, не стыдясь пролетарских кальсон! "