Помню, ездили мы поездами

Помню, ездили мы поездами — окно у виска,
и кассирши вокзальные плакали, нас провожая;
бесконечно крушилась на нас проливная тоска,
о тоска эта русская,
мокнущая,
проливная.
И в котельных огромных чужих комбинатов ночных
мы шуровками двигали красное месиво в топках;
и черенел под ногами наплёванных семечек жмых
как продукт выживания местных работниц неробких.
На коробках, на ящиках,
в тёмных и грязных углах
мы учились искусству простого и верного слова.
Пахло дымом и потом;
но время —
уже на правах
господина вселенского —
нас выбирало сурово.

Вот — концерт по заявкам. Начальник паркует «Москвич»,
за консервы готова отдаться несчастная баба,
и стоит величаво на площади грозный Ильич —
невысокий, плюгавый и плотный, как чёрная жаба.
Вот Империя, братья и сёстры.
Её пережив,
я не буду плевать на могилу её, на потомков
этих мрачных работниц горячих котельных ночных —
и могилы империй, наклёпанных там, на обломках.
Это часть моя, голос мой.
Это моя пустота —
проливная тоска моя,
берег моих неприбытий.
Моя совесть чиста.
Я клянусь, моя совесть чиста —
мой защитник суров и смешон мой немой обвинитель.