Время белой сирени

ЧАСТЬ 1. ГЛАВА 8.

Всю ночь Арнвальд не сомкнул глаз. Он принял решение стать для Ладомиры чужим и жестокоим, чтобы она сама возненавидела его, со всей своей яростью, на какую только способна. Да, он предавал её во второй раз. Но сейчас она будет жить, и будет жить…с тем, другим….С Камеларом…А его ждет жизнь с другой женщиной. Он завидовал безрассудной смелости Ладомиры, когда она предложила сбежать, и проклинал себя за слабость духа. Хотя, на поле битвы его нельзя упрекнуть в трусости, но это другое. Он испугался ответственности, испугался отцовского гнева, испугался чувства, которое нахлынуло на него так внезапно, и поглотило всё его существо; испугался того, что Ладомира узнает его грех перед ней. И славный воин Волкогоров выбрал путь покорного и обласканного сына. Достойного наследника Яровита.
Ночь Ладомиры тоже была бессонной. Когда первый свет только-только коснулся края неба, Ладомира тихо поднялась, и вышла из терема, словно, тень. Утро было холодным, прозрачным, и мир казался вымытым, новым, каким он бывал только на рассвете. Дело шло к осени, и первые лучи уже не были игривыми и теплыми. Она пошла к реке. Вода там текла медленно, широко, несла в себе отражение облаков, и ещё не проснувшихся деревьев. Ладомира  ступила босыми ногами в мокрую траву на берегу. Холод прошёл по телу. Подойдя к самой кромке, она опустилась на колени и коснулась ладонями поверхности воды. Вода в реке была холодная, но живая.
— Ты всё помнишь, — прошептала она, — и ничего не держишь. Возьми и моё.
Она закрыла глаза. В груди стало тесно, будто сердце разрослось и не помещалось в рёбрах. Ладомира медленно провела ладонями по лицу, от глаз к губам, от губ к груди, и задержала их там, где билось сердце.
— Я отдаю тебе то, что жжёт, — тихо сказала она воде. — Забери его голос, его руки, его имя. Пусть он уйдёт, как уходит туман с рассветом.
Она наклонилась и выдохнула в реку своё горе  долгим, дрожащим дыханием. Потом зачерпнула воду и трижды омыла лицо. На третий раз прошептала:
— Как ты течёшь, не оглядываясь,
так и я пойду — не помня.
Она ещё долго стояла, глядя, как течение уносит её любовь. Боль не ушла. Но стала тише, словно её завернули в холодную ткань. Ладомира выпрямилась. В её серых глазах сверкнули отблески стали, и новая, тяжёлая решимость. Попрощавшись с рекой, она направилась в селение, отгоняя мысли об Арнвальде, но они оказались более настырными, чем она ожидала, и «Я буду ждать», возвращалось снова и снова. С самого утра Ладомира загрузила себя работой, чтобы не было свободной минутки.
Яровит и Велеслав не стали затягивать с соединением Родов. И утром Яровит объявил Арнвальду, что они сегодня едут к Детям Северного Света сватать Снежану. Сердце Арнвальда сжалось.
А в доме Велеслава с самого утра началась суета. Снежана нервничала и капризничала, подбирая наряды и украшения. Милгвета носилась, как заполошная, вычищая, каждый угол до блеска. В доме всегда царил безупречный порядок, но сегодня особенный день, и Милгвете казалось, что недостаточно чисто, для такого случая. Велеслав сам занялся двором. Когда уборка была закончена, Милгвета принялась готовить угощения, что-то приговаривая.
- Матушка! У меня даже накосника доброго нет! – ворвалась к Милгвете со слезами Снежана, и выложила кучу украшений для косы перед матерью.
- Да, как нет, у тебя все богатые, доченька, - успокаивала Снежану Милгвета, - ты посмотри красота какая! – и Милгвета примеряла каждый накосник дочери.
- Ну, ладно, этот, - наконец, Снежана выбрала накосник, - а рясны?
- Рясны вот эти возьми, а золотые на свадьбу оставь, - советовала Милгвета.
Снежана покрутила в руках украшения, и согласилась с матерью, пошла к себе в горницу наряжаться для жениха.
Ладомира убирала у Лучезара, разговаривая с ним, когда к ней прибежала растрепанная и запыхавшаяся Мирослава.
- Ты уже знаешь?
- Что? – Ладомира с недоумением посмотрела на подругу.
- Как что, сегодня Снежану за Арнвальда сватают, - выпалила Мирослава.
У Ладомиры перехватило дыхание. Она остолбенела.
- Лада, что с тобой? Прости, я же думала….,- Мирослава запнулась.
- Нет, я не знала. Всё к лучшему. Так и должно быть, - спокойно ответила Ладомира, придя в себя, и принялась чесать гриву Лучезару. Голос её был тихий, но металлический. У Мирославы выкатилась слезинка. Она подошла к подруге, обняла её, и тут Ладомира не сдержалась, она обрушилась на Мирославу рыданиями, громкими, настоящими, с всхлипыванием и причитанием. Лучезар стоял неподвижно, будто всё понимал.
- Почему Констан так долго не возвращается, - сказала, успокоившись Ладомира, - приезжал бы уже скорее….
- Вот и нечего страдать по этому Волкогору, правильно Лада, скоро твоя свадьба, и всё забудется, - поддержала ее подруга, - а ты после свадьбы к Камеларам уедешь? – с грустью спросила Мира.
Ладомира внимательно на нее посмотрела и улыбнулась:
- Смешная ты, Мира, я еще ничего не знаю.
- Хоть улыбнулась, - обрадованно сказала Мирослава, - ладно, я побегу, матушке нужно помочь, вечером Эйрик меня на озеро звал, не знаю идти или нет, как ты думаешь, - она вопросительно посмотрела на Ладомиру.
- Как сердечко тебе подсказывает, так и делай, - задумчиво ответила Лада, вспомнив про свое разбитое сердечко. Мирослава ушла, а Ладомира осталась опять одна со своими мыслями и чувствами. Она пыталась себя заставить ненавидеть Арнвальда, но у нее не получалось. В голове, где-то глухо звучало: «Я буду ждать всегда.». И чем бы она не занялась, это приходило вновь и сводило ее с ума. Она даже немного обиделась на реку, что не уносит ее печаль.

Сватовство было пышным и шумным, как и подобает союзу двух сильных Родов. В большой горнице Яровита стоял запах тёплого хлеба, мёда и жареного мяса.  Столы ломились. В центре, на почётных местах, сидели Яровит и Велеслав — два седых волка, чьи взгляды, полные взаимного понимания и расчёта, пересекались поверх чаш и кубков. Рядом с Велеславом и Милгветой, опустив глаза, но улавливая каждый звук, сидела их дочь, Снежана. Арнвальд сидел рядом с отцом, ощущая на себе тяжесть десятков взглядов. На нём был новый, темно-синий кафтан, отороченный серебряным волчьим мехом — одежда наследника, жениха. Он чувствовал себя не в своей тарелке, будто наряженным чучелом на празднике, где все знали страшную тайну, кроме него самого. Его щека, уже зажившая, всё равно горела под пристальными взорами. Велеслав, человек с пронзительным взглядом и маслянистым голосом, начал говорить. Он говорил о мудрости Предков, о силе, рождённой в единстве, о новой эре, которую откроют их дети. Каждое его слово было гладким и округлым, как речной камень, и каждое било точно в цель.
— Сын мой, — тихо, так, чтобы слышал только Арнвальд, сказал Яровит, когда Велеслав закончил тост, -  С нашими воинами и богатством Камеларов… нам откроются любые пути. Даже тот, что за Белым Перевалом.
И, впервые, за этот вечер Арнвальд не просто слушал, а услышал. Не как сын, которого принуждают, а как воин и будущий вождь, перед которым внезапно расстелили карту невиданных возможностей. Внутри что-то дрогнуло. Тень Ладомиры в сердце ещё была тёплой и живой, но её образ, вдруг, померк перед  ослепительным блеском этой новой перспективы. Власть. Не та, что даётся по наследству в маленьком Роду, а настоящая. Та, что меняет географию и вершит судьбы народов. Разве не об этом он мечтал втайне? И пусть где-то глубоко он всё же не любил Камеларов, за то, что опередили его, но и эта нелюбовь таяла, как облако.
И тут, на него упал другой взгляд. Снежана. Она подняла глаза, и её взор, светлый и загадочный, встретился с его. В нём не было ни капли девичьей стыдливости или покорности. Была оценка, умная и спокойная. Она была с холодноватой красотой зимнего утра:  темно-русые волосы, заплетённые в сложную косу с серебряными нитями, голубые прозрачные глаза, как горный лёд, и тонкие, чуть приподнятые в уголках губы.
— Невеста, кажется, благоволит жениху, — усмехнулся кто-то из старейшин Волкоговоров, и в горнице пронёсся одобрительный гул.
Снежана не потупила взгляд. Наоборот, лёгкая, едва уловимая улыбка тронула её губы. Она взяла свой кубок и, держа его в тонких, белых пальцах, сделала едва заметный жест в сторону Арнвальда — «за тебя». Это был смелый, почти вызывающий жест для девушки. Его соблазняли. Соблазняли мастерски. Отец — властью и силой. Её Род — богатством и могуществом. А она, Снежана… она соблазняла его своим умом, своей красотой и этим немым обещанием быть не обузой, а настоящей парой для правителя. Парой, которая смотрит в одну сторону. Арнвальд взял свой кубок. Взгляд его, ещё недавно туманный от внутренней борьбы, стал яснее и тверже. Он поднял чашу, встретившись глазами сначала с Велеславом, потом с Яровитом, и наконец, задержавшись на мгновение дольше — со Снежаной.
— За союз, — сказал он громко, и его голос, впервые за вечер, не дрогнул. — За новые пути.
Он выпил. Горький мёд обжёг горло, но внутри разливалось странное, тревожное тепло. Это было не счастье. Это было решение. Предательское, болезненное, но решение. Тень у озера отступила, заслонённая ярким светом факелов в горнице и холодным сиянием голубых глаз его невесты. Дорога назад, казалось, начала зарастать терновником прямо у него на глазах. А впереди, за туманом, маячил Белый Перевал и величие, которое стоило любой цены.
Свадьбу было решено не откладывать. Гнев кипел в ней, как ядовитый отвар, искажая всё вокруг. Слова о скорой свадьбе Арнвальда и Снежаны повисли в воздухе горницы острым, удушающим запахом чужих пиров. Когда Милгвета с привычной колючей деловитостью начала обсуждать, какую помощь она должна оказать в приготовлениях, а Яровит кивал, словно речь шла о заготовке дров, — чаша терпения переполнилась.
— Помочь? — её голос прозвучал резко. Все взоры устремились на неё. — Помочь справлять свадьбу тем, кто пляшет на костях моего отца? Или, может, дочь Светогора становится прислужкой?
В горнице повисла шоковая тишина. Милгвета побледнела, Яровит медленно поднял на неё тяжёлый, как камень, взгляд.
— Дитя, осторожней в словах, — прошипела Милгвета.
— Я не дитя, — отрезала Ладомира, поднимаясь во весь рост. В её глазах горел холодный, незнакомый им всем огонь. — Я — Ладомира. Дочь Светогора. Или вы все так быстро забыли, кем он был? Какая честь была зваться его родичем? Вижу, память коротка, когда на столе появляются чужие хлеба и чужие обещания.
Яровит встал. Его фигура казалась огромной и угрожающей.
— Ты переходишь черту.
—  На их пиршестве мне не место. У меня своих дел достаточно. Моя собственная свадьба не за горами. Или вы и о ней забыли? Вы же так мечтаете о союзе с Камеларами!
Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и вышла, хлопнув тяжёлой дверью так, что задрожали стены. Сердце колотилось. Она не пошла, а побежала  к конюшне, где ждал Лучезар. Его серебристая шерсть казалась единственным чистым пятном в этом опоганенном мире.
— Увезёшь меня отсюда? — прошептала она, вскарабкиваясь в седло, не используя стремена. — Увези подальше.
Лучезар, словно чувствуя отчаяние хозяйки, взметнулся с места с такой силой, что земля посыпалась из-под копыт. Они пронеслись по селению как призрачный вихрь, мимо ошарашенных лиц родичей, мимо дома, где когда-то жил её отец, и вырвались за ворота, на простор. Ветер хлестал её по лицу, вырывая из глаз не успевшие пролиться слёзы ярости. Она мчалась без цели, просто прочь. От лжи,  от этого горького знания, что Арнвальд… Арнвальд теперь принадлежит другой. И где же Констан? Почему его до сих пор нет? Лучезар нёс её через знакомые луга, но сегодня они не радовали. Каждый куст, каждый поворот дороги напоминал о другом всаднике, о другой жизни, которая была возможна. Она загнала коня на знакомый пригорок и осадила его, грудь вздымалась в такт его тяжёлому дыханию. Внизу раскинулось селение, уже кажущееся чужим и враждебным. А впереди — только бескрайний лес и тропа, ведущая к озеру. К тому месту, которое теперь стало памятником её наивности.
Домой она вернулась поздно. Не успела она войти в горницу, как кто-то вбежал на крыльцо.
- Лада, не пугайся, это я, Мира, забежала на минутку, сегодня у Эйрика спросила, почему Арнвальд так поступил, и он ответил, что там больше предложили. Вот поганец!
Слова прозвучали в тишине горницы как удар грома среди ясного неба. Ладомира замерла. «Больше предложили». Не «он выбрал», не «полюбил другую». Предложили. Словно на торжище. И, вдруг, все кусочки мозаики, которые так яростно и болезненно складывала её обида, с грохотом рухнули и сложились в совершенно иную картину. Не он предал. Его продали. А он согласился.
— «Больше предложили», — тихо, беззвучно повторила она губами, и её взгляд стал далёким, устремлённым куда-то сквозь стены.
Мира, видя её бледность, беспокойно переступила с ноги на ногу.
— Лада, ты как? Я… я просто думала, ты должна знать…
— Знаю, — прервала её Ладомира, и голос её звучал странно ровно, почти безжизненно. — Теперь знаю. Спасибо, Мира.
Когда Мирослава ушла, Лада села у раскрытого окна и в ночную тишину прошептала: «Ты слишком дорогой товар…» В эту ночь ей завладел крепкий сон, без сновидений.