Линь

и  я  стану  пуст,
а  пугливая  ночь,
из  последних  сил  балансируя  сложившимся  порядком,
в  горсть  соберёт  просеянную  тишину,
внутренности  выглянут  растоптанными  снаружи,
улыбка – шрамом,
и  этот  одинаковый  гул,
как  немой  собеседник,
затянет  шаг  в  след,
румяно  вылижет  годы  с  одной  стороны,
с  другой  панцирь,
вдоволь  лечебный,
озмеинится…

содержимое  быстро  стечёт  куском  искусственного  стекла,
и  дрейфовать  потянутся  скудные
узнавать  в  других  правду,
потянутся,  потому  что  в  самих  её  нет,
потому  что  начав  заканчиваться,
закончатся  начинаться,
перевязанным  ранам  слова  не  нужны,
что  есть  мочи  встанут  в  одну  из  привычных  поз,
как  одиночество  в  толпе,
как  танцующие  утопленники  перед  сытыми  раками,
штык  волнореза  издырявит  стеклянную  волну,
и  сдавлено  эхо,
то  кусок  не  в  то  горло…

картавая  хворь  запричитает  веским  доводом  ворона,
зарастёт  сухой  вафельной  трубочкой  изнанка
не  выглядеть  примитивно,
это  одна  единственно  правильная  морщина  сморщинит
шаткую  стабильность  гибкого  экрана
динамическим  просмотром  выбрызнуть,
не  путай  меня,
не  надо,
с  моих  губ  длинными  слюнями
свисают  разрозненные  странички,
слова  ровняют  стыд  в  стык,
огромным  блином  лежит  ацетоновое  небо.