Откуда растут ноги у колосса?

«А не замахнуться ли нам на Вильяма,
понимаете ли, нашего Шекспира?»
Из к/ф «Берегись автомобиля» (1966)

Оставим Шекспира в покое, не станем снимать слои эпох с полотна вечности. С Шекспиром, лично для меня, всё ясно. Поговорим о нашем современнике Юрии Поликарповиче Кузнецове (1941-2003), к сожалению, уже почившем. Но, что поделаешь? Такова жизнь.
Ничего нового я не могу сказать о человеке, про жизнь и творчество которого писали такие величины как Станислав Куняев, посвятивший ему целую книгу «И бездны мрачной на краю» (М, 2015), велись и ведутся споры критиков на страницах «Литературной газеты» и других солидных изданий. Мнения людей из моего ближнего окружения также сильно разнятся в оценке значимости поэзии Кузнецова. Я выскажу лишь своё мнение о его творчестве: что нравится, что не нравится в стихах Юрия Поликарповича, тем самым ещё раз задев колокольчик памяти.
Если обратиться к Википедии, то можно прочитать в статье немецкого слависта, литературоведа и переводчика Вольфганга Казака следующее:
 «К нему относились по-разному. Апологеты обожествляли его, для противников он был «вурдалаком». Бесспорно одно: Юрий Кузнецов стал одним из самых ярких явлений в поэзии эпохи так называемого «застоя».
Сам себя он без смущения, запросто именовал гением. Кто-то поддерживал и раздувал этот огонёк тщеславия и гордыни, кто-то был настроен более скептично. Конечно, я бы не взял на себя смелость говорить об этом, но я почерпнул данную информацию из общедоступных источников, одним словом, за что купил, за то и продаю. Отодвину личностные качества Кузнецова и околокузнецовскую говорильню на задний план и вгляжусь со всей внимательностью и проницанием, какие даны мне от природы, в глубь поэтического наследия Юрия Поликарповича.
Литературовед и критик Кирилл Анкудинов, чьему перу принадлежит предисловие к сборнику «Стихотворения» Ю. Кузнецова («Эксмо», 2011), пишет: «Юрий Кузнецов – поэт огромный, и масштабы его дарования воочию видны в очевидном мериле лириков всех времён и народов – в том, что принято именовать «стихами о любви». Одной из главных заслуг Кузнецова-лирика, по мнению Анкудинова, является честность и первобытная титаническая, необузданная мощь кузнецовских лирических героев, героев-стихий, где: «Мужчина у Кузнецова – всегда Пророк, ураган, поначалу равнодушный к бабьей природе, а потом – разжигающий в себе беспощадную страсть. Женщина же, знамо дело – кукла и жертва». Далее приводятся два стихотворения: «Что тебе до семейных измен?» и «Он ленив и тяжёл на подъём».  Второе стихотворение приведу полностью.
Он ленив и тяжёл на подъём,
Жизнь пройдёт – он её не заметит.
Но такие идут напролом,
Если бабочка душу зацепит.

От того на свечу и летят
Все безумные бабочки лета.
Обгоревшие крылья шуршат
У подножья оплывшего света.

Вот одна, вот вторая летит,
Вот четвёртая бабочка ночи.
Через небо дорога шумит,
А любовь всё светлей и короче.

Сколько можно так странно глядеть
На огонь, отражённый водою?
Ты сказала – Хочу долететь… –
И свеча оказалась звездою.

Ты летела, во мраке шурша,
За погибелью или спасеньем,
Как ночная земная душа,
Но с небесным диковинным зреньем.

И, упав у какого-то пня,
Ты шуршала крылами всё глуше:
– Ночь любви, отомсти за меня.
Ночь любви, погуби его душу…

Он ленив и тяжёл на подъём,
Смерть найдёт – и его не зацепит.
На тепло он ответит огнём,
Но потери твоей не заметит.
 Да, стихи суровые, правдивые, в крайней степени трагичные, при этом обладающие всеми поэтическими достоинствами (несмотря на глагольные рифмы, повторяющиеся слова и возможность разных трактовок смысла фраз) – этого не отнять, тем более, раз так утверждает уважаемый критик с учёной степенью. Кто я такой, чтобы усомниться в его правоте и спорить с ним? Но, отбросив лирику и глядя сквозь поэтическую плоть данного стихотворения, мы увидим неприкрытую суть. Какова же она? А вот какова: некто ленивый, аморфный («Жизнь пройдёт – он её не заметит»), но напористый до наглости, т.к. идёт напролом к цели, полигамный («Вот одна, вот вторая летит»), хладнокровный («Смерть найдёт – и его не зацепит»), но мстительный и несправедливый («На тепло он ответит огнём»), с непомерно развитым эго («Ты сказала – Хочу долететь… – / И свеча оказалась звездою»), настолько непомерным, что отвергает даже исключительную («Как ночная земная душа, / Но с небесным диковинным зреньем») лирическую героиню, ибо только такая может увидеть уникальность и величие того, к кому она, недостойная, стремится. Ещё бы! Ведь бабочки глупы, точнее, безумны («Сколько можно так странно глядеть / На огонь, отражённый водою?») и мстительны («– Ночь любви, отомсти за меня. / Ночь любви, погуби его душу…») Огонь отражённый водою – это, конечно, наш Некто, но здесь неясно: то ли огонь липовый и всего лишь отражение настоящего (или былого) огня, то ли этот огонь недостижимо высок и отражается в воде своего высокомерия? Не знаю, как вам, а мне от этой «высокой лирики» страшно и грустно. Конечно, есть вероятность того, что я умышленно или по недоумению извратил смысл стихотворения, надругался над высокой идеей автора. Увы! Все лирические герои Кузнецова – антигерои, а стихи о любви – стихи, в лучшем случае, о страсти. Истинной любви в высшем её понимании в них нет или я не сумел найти. Даже если абстрагироваться от мысли, что герои-мужчины  являются некой проекцией автора и предположить противоположное, что они полные антиподы своего создателя – единственное, чем можно оправдать появление таких героев, это желание поэта показать негативную сторону отношений между мужчиной и женщиной. Но почему так однобоко? Здесь не захочешь, но перейдёшь на личности. Довольно хорошо характеризует автора  вот такое сочинение:
«Как он смеет? Да кто он такой?
Почему не считается с нами?» —
Это зависть скрежещет зубами,
Это злоба и морок людской.
Хоть они проживут до седин,
Но сметёт их минутная стрелка,
Звать меня Кузнецов. Я один,
Остальные — обман и подделка.
1981
А прочитав стихотворение «Поэт» (1969), у меня родилась пародия, так как я не смог пройти мимо подобного творения, где автор, замкнутый лишь на собственном эго, невольно создаёт противоречие. И это стихотворение покажу целиком.
ПОЭТ           Ю. Кузнецов

Спор держу ли в родимом краю,
С верной женщиной жизнь вспоминаю
Или думаю думу свою –
Слышу свист, а откуда – не знаю.

Соловей ли разбойник свистит,
Щель меж звёзд иль продрогший бродяга?
На столе у меня шелестит,
Поднимается дыбом бумага.

Одинокий в столетье родном,
Я зову в собеседники время.
Свист свистит всё сильней за окном –
Вот уж буря ломает деревья.

И с тех пор я не помню себя:
Это он, это дух с небосклона!
Ночью вытащил я изо лба
Золотую стрелу Аполлона.

СВИСТОПЛЯСКА         И. Шведов

Одинок, как в пустыне Христос,
С верной женщиной жизнь коротаю,
То ли чёрт там кого-то принёс –
Слышу свист, а откуда – не знаю:

Может, мчится могучий циклон,
Или я порождаю идею?
Чем-то кинул в меня Аполлон,
И с тех пор я собой не владею.

В голове моей словно труба –
Воздух свищет, как газ из баллона,
Стоит вытащить мне изо лба
Золотую стрелу Аполлона.

Понял я, что велик мой удел,
Раз отмечен я бога рукою!..
Утром в зеркале я разглядел,
Что была та «стрела» – кочергою.

Кто-то может сказать, мол, много смелости не надо – пинать тушу мёртвого льва. Но это вовсе не тот случай. Ни живых, ни почивших огульно охаивать – не в моём характере. Я лишь пытаюсь разобраться в себе, в своём отношении к тому, кто был вознесён на самый верх поэтической иерархии, разобраться и понять для себя: по Сеньке ли шапка?
Поэтому поделюсь впечатлением от некоторых глав неоконченной поэмы Кузнецова, а именно: «Путь Христа» и «Сошествие в ад». По идее, эта поэма должна была стать апогеем, вершиной творчества Юрия Поликарповича. Не умаляя  неоспоримые художественные находки автора, должен заметить, что первая часть поэмы, охватывающая период от Рождества до юности Христа, это – не открытие чего-то сокровенного из священного писания, постигнутого мощнейшим интеллектом и впитанного просветлённой душой, донесённого до человечества посредством гениального поэтического воплощения Божественной мудрости и истинного значения слов Христа. Нет! Это – пересказ того, что известно о земной жизни Иисуса Христа из Библии, мастерски перемешанный с авторскими фантазиями. Но даже в ТАКОМ произведении Кузнецов остался верен себе: «Мальчики слушали и принимали сурово. / Девочки слушали, не понимая ни слова, / И загляделись в его голубые глаза». То, что Иисус по версии Юрия Кузнецова был голубоглазым, можно принять – ну хочется ему так! Каждый волен представлять своего бога таким, каким тот ему видится. Но почему все дочери Евы у Кузнецова глупы? Что за половая дискриминация? Вступление к поэме содержит строки: «Знаменьем крестным окстил я бумагу. Пора! / Бездна прозрачна. Нечистые, прочь от пера!» Видимо, не послушались те, кого прогонял Юрий Поликарпович и нашептали-таки пакостей…
 Другая часть поэмы, озаглавленная «Сошествие в ад» включает описание загробного мира, в частности ада и мучений грешников. В проводники он назначил самого воскресшего Христа, правда, до определённого момента. Далее его литературный двойник отправился в компании духа раскаявшегося разбойника, распятого вместе с Христом на Голгофе. Кузнецов явно задался сверхзадачей: пройтись по всем сколько-то значимым мировым историческим фигурам, от ветхозаветных персонажей до политических деятелей и классиков литературы (и даже их персонажам!) новейшей истории и поместил их всех в ад. Невольно задаюсь вопросом: до какой же степени надо ненавидеть людей и мир, чтобы сочинить такое? Почему Юрий Поликарпович «упёк» туда же наравне с Гитлером и обрёк на муки Жанну д'Арк, канонизированную католической церковью? – можно только догадываться. Труд колоссальный, но откуда у колосса растут ноги? (В переносном смысле.) Уж не у Данте ли (которого, видимо, из благодарности Кузнецов так же засунул в ад – «Выпал в осадок и Данте, как Лазарь из притчи») позаимствовал идею Юрий Поликарпович? Ответ излишен! Но и в этой части он не показал ничего, кроме дюжей изощрённой фантазии, местами приправленной своеобразным чёрным юмором:
Фрейд помешался на сексе и был очень зол
На человечество. Только чертей не учел.
Но заявил, обнаружив чертей после смерти:
— Призраки мозга! — Посмотрим, — ответили черти
И посадили его на осиновый кол.
— Это же секс! — он зачичкал. — Да здравствует пол!..
Бесы заметили: — Ты симулянт. Но довольно.
Здесь ты с ума не сойдёшь. И всегда будет больно...
И ЭТО в поэме о Христе! Пусть своё определение к «такому» подберёт тот, кому не посчастливится прочитать данное произведение. Лично я воспринимаю сей труд как бред больного рассудка. О какой духовности автора здесь может идти речь?! У меня есть двустишие, относящееся к другому поэту, но вполне применимое и здесь: «К сожаленью, на страницах / Виден чёткий след копытца!»
Закончить поэму Кузнецов не успел. Желавший повернуться к Свету, увидел ли он Его? Не ослеп ли ещё больше? Не был ли он жестоко обманут тем, чей след виден невооружённым глазом?  Бог ему судья и на всё воля Божия. Значит, так было надо, чтобы завершённой поэма осталась только в замыслах Юрия Кузнецова.
А мне остаётся подвести итог своим изысканиям и ответить, прежде всего, самому себе на волнующие меня вопросы:
– Юрий Поликарпович Кузнецов – поэт?
– Да!
– Талантливый?
–  Да!
– Неординарный?
– Да!
– Гениальный?
–  Нет!
Величие его как поэта, по моему мнению, больше желаемое кем-то и в первую очередь самим Кузнецовым, чем действительное. К творчеству больше вопросов, с ненайденными ответами, ибо, сколько я не напрягал мозги, многого понять так и не смог. Взять хотя бы строку: «Я пил из черепа отца». Какой смысл вкладывал Кузнецов в эти слова? Если правдиво то, что подобные чаши делали из вражьих черепов, получается, что Юрий Поликарпович считал отца врагом? Слишком просто и маловероятно. Михаил Семёнович Муллин (1946-2020), светлая ему память, трактовал эти строки, как гениальный символ предательства одного поколения другим, мол, таким образом Кузнецов показал упадок нравов. Может быть, но я из контекста стихотворения подобного вывода не сделал.
Юрий Поликарпович – фигура, окружённая некой мистикой, в которую он сам себя и поместил. Что ж, значит, главный критерий должны подсказать не логика, не художественный вкус. Рациональный подход будет слишком однобок. Ясность может внести что-то нематериальное, непознанное, волшебное и независимое, стало быть, непредвзятое и неподкупное, но посвящённое в сокрытое от земного понимания высшее знание – да, только душа. Но душа не льнёт к страницам книг Кузнецова, не стремится пройти сквозь печатную плоть, чтобы соприкоснуться с душой книги, а значит и её автора. Душу не обманешь. Ей не по нраву полигамные самцы, использующие «баб» по своей прихоти, какими бы великанами и титанами они не вышагивали по страницам кузнецовских строк, сотрясая и опрокидывая представления о назначении и ценностях вневременной поэзии. Моя душа не верит тому, что благодать Божья снизошла на душу Юрия Поликарповича, готовившегося к подвигу – созданию небывалой поэмы поэм. Разум, как Иван-дурак из «Атомной сказки» этого неоднозначного поэта, может восхищаться, но душа не принимает творчество Кузнецова, за исключением тех произведений, где колосс ещё не раздавил человека.