Монолог

Я пытался войти в род человеческий.
Правда пытался. Стучал. Неловко, по-дурацки, кулаком, который ещё не вырос.
Но за дверью было тихо.
Так тихо, будто там давно никто не живёт.

— «Ты просто ещё не готов», — говорят мне.
— «Подожди, повзрослей, привыкнешь».

Привыкну к чему?
К тому, что все улыбаются, не глядя в глаза?
К тому, что говорят «будь собой», но тут же объясняют, каким именно собой можно быть?

— «Ты слишком острый», — говорят.
— «Ты всё принимаешь близко».

А как иначе?
Если сердце — не шкаф, его нельзя закрыть и повесить табличку «не трогать до лучших времён».

Я смотрю на людей — и ищу человека.
И каждый раз натыкаюсь на роль.
Отличник. Успешный. Удобный. Правильный.
Все будто вышли на сцену раньше меня и уже выучили текст.

— «Игра такая», — говорят.
— «Правила есть правила».

А если я не хочу играть?
Если я просто хочу, чтобы не врали.
Чтобы не притворялись, что им не больно.
Чтобы не делали вид, что всё нормально, когда всё разваливается.

Я шестнадцатилетний — и мне говорят, что я наивный.
Но, может, наивность — это не слабость,
а последняя форма честности, которая ещё не научилась врать?

— «Ты один такой», — говорят.
— «Мир не под тебя сделан».

А может, мир просто забыл, зачем он вообще был сделан.
Может, раньше здесь действительно жили люди —
а теперь остались только оболочки,
аккуратно сложенные в костюмы, дипломы и правильные фразы.

Я стою на краю —
не потому что хочу упасть,
а потому что хочу остановить.
Хочу закричать тем, кто бежит, не глядя под ноги:
«Эй! Там пропасть! Вы же живые!»

Но они не слышат.
Или делают вид, что не слышат — так безопаснее.

И вот в этом моя трагедия:
я пришёл к людям,
а людей там не оказалось.

Только правила.
Только страх.
Только хорошо отрепетированная фальшь.

И если я всё ещё злюсь,
если мне всё ещё больно —
значит, я пока живой.
Значит, я ещё человек.

И, может быть, этого пока достаточно.