ИИ. Генри Миллер -3

Генри Миллер -3

(Цифра - это номер темы, поэтому при желании можно прочесть и исполнение  одним автором   различных тем, и исполнение одной темы различными авторами)

Мой текстик:

«Сам человек, каким бы он и его творения ни были, ничего не может доказать. Если он нов, кто в нем будет разбираться? Кто его, песчиночку, заметит? Куда его, таковского, девать и где пристроить?
Нет, как все, выбирай традицию  - классическую или авангардную. Хотя любой конъюнктурщик может причислить себя к первой, а всякий нахрапистый дурак  отнестись ко второй, но тут уж ничего не поделаешь – оставим суд Богу». – «А я и есть бог. Пришло время богов, понимаешь? А суд что – нечего и судить, просто отделить хитрецов от наивняков – отправляя первых в ада предбанник, а вторых - рая прихожую»

------

Пародии ИИ в стиле Генри Миллера

1.


К черту ваши традиции! Я лежу голый на матрасе, пропитанном потом и семенем, и смотрю, как таракан ползет по краю «Божественной комедии».  Его усы шевелятся, он что-то нюхает. Может, тлен, а может, гениальность. А какая, к дьяволу, разница?

Ты говоришь – нов? Да я настолько нов, что у меня еще не отпал пуповинный канатик истории! Я воняю свежей плацентой будущего, а вы все в своих смокингах изношенных идей ждете, когда я начну изъясняться шестистопным ямбом или размажу дерьмо по холсту, как полагается «новатору». Нет, сукины дети! Я изъясняюсь кишечными газами и спермотоксинами. Моя живопись – это желтые подтеки на стене над унитазом. Мой манифест – гримаса в момент оргазма.

Конъюнктурщики? Дураки? Да они все сосут у одной и той же сухой, как пустыня Гоби, сиськи культуры! Один – за левый сосок классики, другой – за правый авангарда. А я плюю на эту увядшую грудь. Я сосу собственную гениальность, и она горька, как полынь, и пьянит, как чистый спирт. Я сам себе и мать, и дитя, и Бог-отец, засевший в борделе черепной коробки.

Суд? Ад? Рай? Да я уже в аду, мой милый! В аду Нью-Йорка, Парижа, этой проклятой цивилизации, что стонет от газов в животе. И это мой храм. Мой предбанник – это комната, где пахнет спермой и капустой. А прихожая рая – дыра в моих штанах.

Ты говоришь, пришло время богов? Да я давно им стал! Богом распада, богом смеха, который рвет кишки. Богом, который не судит, а просто срет в золотые унитазы истории. Я отделяю? Я просто живу. Хитрецы выдают себя сами – у них слишком честные глаза. А наивняки… О, эти святые дурачки, они верят, что их страдание что-то значит. Я смотрю на них и хохочу до колик. Их рай – моя улыбка. Их ад – мое равнодушие.

И знаешь что? В этой вселенской банальности, в этом карнавале идиотов, единственная подлинная вещь – вот этот таракан. И мое желание его раздавить. И мое нежелание шевелиться. И сперма, засохшая на листе бумаги, где я хотел написать Великий Роман. Роман уже написан. Он написан в складках этого грязного матраса. Он написан на языке плесени.

Так что иди к черту со своим судом. Я и есть суд. Тихий, вонючий и беспощадный. И приговор уже вынесен. Всем нам.


2


К черту традицию! К черту авангард! Они вылупились из одной гниющей яичницы  страха. Сидят в своих кафешках, эти классики с запором в глазах и авангардисты с поносом в кистях, и меряются, у кого пупок глубже. Сукины дети! Весь этот цирк с бумажными тиграми и картонными богами.

А ты – да, ты, песчинка с безумием в печени! – ты думаешь, тебе нужно пристроиться? Встроить свой голый зад в их вымерзший паноптикум? Они сожрут тебя с потрохами, переварят и высрут аккуратными цитатами по всем учебникам. Их рай – это общественный туалет с фресками, их ад – лифт с зеркалами. Они боятся смотреть в твои глаза, потому что там – настоящая тьма, непатентованная, дикая, та, что была до того, как придумали «хорошо» и «плохо».

Бог? Ха! Каждый, кто хоть раз тупо смотрел на потолок в дешёвом номере, чувствуя, как Вселенная шевелится у него в штанах, – уже бог. Каждая крыса, грызущая корку в подворотне, – богиня. Мы все боги, рождающиеся в вонючем хлеву собственного нутра и умирающие в восторженном крике, который никто не слышит.

Суд? Отделить хитрецов от наивняков? Да они – сиамские близнецы, сросшиеся спина к спине! Хитрец обнимает трон из дерьма, а наивняк целует ему руку, думая, что это десница господня. Пошли их всех к чертям! Пусть идут в свою прихожую, пусть топчутся в предбаннике. Им нужны билеты, пропуска, оправдания. Им нужен Судья.

А у нас – только этот дикий, неоформленный вопль. Только эта комната, пропахшая спермой, табаком и безнадёгой. Только эта пишущая машинка, которая стучит, как сумасшедшее сердце, выпрыгивающее из груди. Мы не судим. Мы – едим, пьём, трахаемся, испражняемся и из этого дерьма лепим свои неканонические иконы. Мы – песчинки, которые точат гору, даже не зная, зачем. Просто потому что мы – песчинки, чёрт возьми! И в этом – вся наша божественная, никчёмная, прекрасная власть.

Так что вылезай из своей норы, человек! Плюй на их рай и их ад. Плюй себе под ноги и смотри, как слюна смешивается с грязью. Вот твой алтарь. Вот твоя традиция. А теперь – начни. Без разрешения. Без надежды. Просто начни. Остальное – литература, а литература – это труп прекрасной женщины, который таскают по улицам, чтобы вызвать у толпы благоговейный трепет. Не будь трупом. Будь вонью, которая остаётся, когда труп унесли. Неприкаянной, необъяснимой, живой.


3.

Пародия в стиле Генри Миллер:

А, так вот оно что! Человек-песчинка, человек-сопля, прилипшая к подошве века, он ползает, этот человечишка, и думает, что его копошение что-то доказывает. Ни черта!  Кому он нужен? Кто влезет в эту кучу трепыхающихся кишок и станет там копаться, как в помойном ведре, в поисках жемчужины?

Выбирай, черт побери, гниющую классику или авангардный визг. Залезь в готовый гроб – там уже выстлано бархатом цитат, пахнет ладаном и тлением. Или влети в будущее, как блевотина космонавта, – всё равно приземлишься в помойный бак истории. Да, туда же полезут все прохвосты с дипломами и все идиоты с манифестами в дрожащих руках. А что делать? Судить? Да кому это нужно! Сам Христос был вечным алкоголиком, а Будда – жирным бездельником, объевшимся снами.

Но я-то – Бог. Черт побери, да! Я – Бог, который сидит на унитазе этого века и ср… творит миры. Время богов пришло, понимаешь? Не тех бородатых истуканов, а богов из плоти, из желчи, из спермы и матерных слов. Суд? Какой, к черту, суд! Я просто буду тыкать пальцем: ты – хитрец, твоя душа пахнет конъюнктурным потом, маршируй в предбанник ада, там уже наливают подделку под вечность. А ты – наивный болван, иди в прихожую рая, соси леденец иллюзий. А я останусь здесь. На троне из окурков и исписанной бумаги. Потому что я – Бог, который всё это выдумал и которому уже всё осточертело. Бог, который не создал человека по образу и подобию, а выдрал его из собственного бреда, как кровавый зуб. И теперь смотрит, как эта кровавая крошка ползает по полу и шепчет что-то о смысле. Ха! Смысл – в моем запоре, в этом диком, божественном усилии родить хоть что-то настоящее. Хоть вонь, хоть свет. Всё едино.


4.


К черту все доказательства! Ты говоришь, будто существуешь? Я чувствую твою плоть, воняющую страхом и дешевым табаком, вижу, как с твоих башмаков на мой глиняный пол осыпается прах всех библиотек мира. Ты — песчинка? Ха! Ты — комок переваренной колбасы и неосуществившихся снов, ты — лужа твоего собственного пота на матрасе в жалкой комнатушке с видом на кирпичную стену.

Традиция? Авангард? Да это два конца одной и той же сосиски, которую они впихивают тебе в глотку, приговаривая: «Жуй, жуй, это искусство!». Классики — это покойники, от которых пахнет нафталином и академическим онанизмом. Авангардисты — это живые покойники, которые жуют электрические провода и кричат, что изжога — это новый оргазм.

Они строят свои картонные храмы и выдают разрешения на вечность.

Каждый из нас — бог своего личного ада. Я — бог этого вонючего одеяла, этой пепельницы, полной окурков от сигарет «Беломор». Я вершу суд каждое утро, когда сплевываю в раковину. Рай и ад — это верхний и нижний ящики моего комода. В одном — чистые носки, в другом — грязное белье. Все просто, как мычание.

Вся жизнь — это сортир, расписанный фресками. Одни там пристраиваются с умным видом, другие — просто облегчаются. А я сижу на своем троне из сломанных стульев и наблюдаю. И смеюсь. Или рыдаю. А иногда и то, и другое сразу, пока не кончится туалетная бумага и не придется пускать в ход страницы последнего литературного манифеста.

Вывод? Никакого вывода! Иди и живи, как твое собственное нутро тебе велит. Будь грязным, будь наивным, будь хитрым. Но будь! До тех пор, пока твое сердце стучит, как сумасшедший дятел в черепной коробке. А там посмотрим, кто кого заметит. Может, твой запах перебьет вонь истории.

--