Гештальт

     «Гештальт — это целостный образ ситуации, состоящий из отдельных частей.
      В современном понимании гештальтом можно назвать действие или ситуацию, которая не была доведена до логического конца, то есть то, что требует разрешения и завершения.Принципы гештальт-терапии помогают пациенту найти и решить скрывающиеся внутри конфликты, негативно влияющие на его жизнь…»
                Из справочной литературы.

               
                Небольшая повесть о жизни.

       … Последними звуками, которые он слышал отчетливо, был вой падающих бомб. Он был таким жутким, что волосы, если бы могли делать это на самом деле, точно бы встали дыбом. Других звуков слышно не было. Люди, суматошно пытающиеся найти хоть какое-то укрытие, хоть щелочку, в которую можно было попытаться засунуть детей, с глазами, в которых ужас плескался и выплескивался наружу, беззвучно открывали рты и были похожи на говорящих рыб. Он  подхватил серого от побелки, с исцарапанным лицом пацаненка в охапку, прижал, как мог сильно, к себе и попытался перебежать неширокую улочку и вбросить мальчика в дырку, оставшуюся в каменном заборе от калитки. Он успел почувствовать, что штанишки у ребенка были мокрыми – от страха тот описался. Вбросив мальчишку во двор, он почувствовал, как что-то твердое, горячее и безжалостное больно вошло в его тело. И все…
            
                Глава 1. 
              Женщину эту он заметил не сразу – уж очень умело она скрывалась за деревьями и разросшимися кустами акаций в дальнем уголочке парка. Места эти были облюбованы местными художниками давно – в любой, даже самый  мрачный  день их сосредоточенные фигуры  можно было наблюдать в разных местах парка культуры и отдыха.  Он любил именно это место – тихое, заросшее густым кустарником, вдали от аттракционов и шума. Он даже называл его «своим». По весне оно радовало его буйством красок, осенью приводило в любимое им грустное состояние своими голыми ветвями, царапающими небо. А уж зимой выглядело просто шикарно. Писалось ему здесь вдохновенно и споро.
  Неожиданное соседство он обнаружил по шороху. Думая, что это шебуршит в ветках любопытная белка или забредшая в парк собака, он неслышно подошел к огромному кусту акации и в щелки между ветвями увидел ее.  Стояла она вполоборота к нему и старательно что-то выписывала на холсте, по-детски высунув язык и прикусив его. Ничего вокруг она не замечала.  Он поразглядывал ее, отметив, что она рослая, почти вровень с ним, и статная, стильно – т.е. просто и функционально,-  одетая.  И еще он заметил, как ветерок треплет прядку ее волос, выбившуюся из-под вязаной яркой шапочки. Он неслышно отошел на свое место и продолжил свой пейзаж, но женщина эта почему-то не выходила у него из головы. Что-то влекло его туда, к ней, он обозначил это «что-то» как некую тайну, которую ему зачем-то надо было разгадать. Ну разве это не тайна – женщина умудряется как-то проходить незаметно мимо него, прячется в тихом уголке парка, ведет себя тихо, как мышка, никак не проявляясь, что-то с азартом пишет, а уж как она прикусывает свой розовый язычок, и эта прядка волос, танцующая на ветру… Сплошная тайна и романтика. Он, конечно, не собирается навязывать ей свое общение и пробовать познакомиться, но…Подумав так, он понял, что именно этого ему и хочется. Может, проломиться к ней сквозь кусты, шумно, не скрываясь, удивиться, встретившись с ней взглядом, извиниться за вторжение на ее территорию, а там, глядишь, и познакомиться? Как это все жалко и банально выглядит. Ему не хотелось  вести себя с  этой женщиной банально. Не хотелось и все. Но ничего оригинального не придумывалось.
                Он стал приходить на «свое» место каждый день и прислушивался к шорохам по соседству, пытаясь определить, пришла ли и она на «пленер». Услышав какое-то движение за забором из кустарника, он успокаивался, надеясь, что там – именно она, таинственная незнакомка. И писалось ему вдохновенно. Сквозь ветки он туда не заглядывал, ему хватало просто ощущения, что она находится тут, рядом. Так продолжалось с неделю, а потом он вдруг подумал, что она может поменять место или перестать приходить сюда по любой  другой причине. И он ее больше не увидит. Он испугался и почти запаниковал. Но тут вмешалось не иначе как провидение.
     Он услышал, как за кустами что-то упало, а потом и ее огорченный возглас. Тут уж он не стал хорониться, а ломанулся сквозь кусты и выпал их них почти на нее. И увидел ее удивленные, в  крапинку, глаза. Извинившись, он предложил свою помощь. У нее сломался мольберт, и она беспомощно оглядывала его, не зная, что делать. Он деловито осмотрел его, достал из кармана мультитул и быстро починил несложное приспособление. Они, естественно, познакомились, разговорились на разные художественные темы, он предложил ей выпить кофе, который всегда носил на пленэры с собой в термосе, и они стали встречаться, не подумайте  ничего этакого - встречаться просто, как уже знакомые люди, как любители живописи,-  в этом месте почти каждый день. Стоя каждый у своего мольберта, разделенные колючей изгородью, они разговаривали на разные, не только художественные,  темы. Оказалось, что говорить можно негромко – они слышали друг друга. И завертелось невидимое колесо, увлекая, привлекая их друг к другу.  Так началась эта история…
               
                Глава 2
                … Он появился из кустов неожиданно, как из шляпы фокусника  появляются то заячьи уши, то голубь, то длинная яркая лента.  Достав из кармана какую-то блестящую штучку, он с ее помощью быстро починил сломанный мольберт. Она, несколько уже привыкшая к тому, что мужчины-художники, с которыми ей доводилось сталкиваться в парке, все как один хотели с ней познакомиться, не заметив подобного движения в новом знакомом, неожиданно для себя сделала этот шаг сама и назвала свое имя. Предложенный им кофе оказался весьма кстати – она с собой брала только воду,- от кофе она и согрелась ( день был туманным  и прохладным),  и взбодрилась.
     Новый знакомый не пытался  пригласить ее в ресторан или даже в театр, как это пытались сделать встреченные до него в парке художники, он – что ее опять же слегка удивило-не пытался даже произвести на нее впечатление. Она даже подумала, что он  совсем не видит в ней женщину, поэтому и ведет себя несколько отстраненно, но, заметив все-таки в его взгляде мужской интерес к себе, вернее, почувствовав это, она почему-то с облегчением вздохнула и даже улыбнулась своим мыслям. Мужчина, имя которого она узнала несколько минут назад, привлек ее интерес. Был он высок и строен,  красивая седина, которую называют «благородной», указывала на то, что ему за пятьдесят, одет был просто, неброско и без изысков, но со вкусом, и держался так же. Его поведение ничуть не изменилось после знакомства с ней. Он не пытался ее очаровать.
            Они начали общаться на разные отвлеченные темы, он  делился опытом – рассказывал ей, как  может вести себя краска на холсте в зависимости от погоды, еще про разные интересные мелочи, и чем больше она его слушала, тем сильнее у  нее возникало ощущение, что знает  она его  давно и  он напоминает ей кого-то очень знакомого, давнего, не чужого. Мысли такие появились у нее впервые в жизни. И это было для нее удивительно.
       Теперь в каждый свой приход сюда, в парк,она заглядывала за разделявшую их колючую изгородь – пришел ли он?- и если он был уже на месте - она с удовольствием, искренне улыбаясь, здоровалась с ним. Потом раскладывала мольберт и также с удовольствием начинала работу.
   Говорили они о многом. О художниках, о жизни, об ощущениях детства – об этом рассказывал  он, его детство прошло в благополучной  нормальной семье, она о своем детстве молчала – ей становилось стыдно при воспоминаниях о загулах родителей, о том, что им с сестрой иногда приходилось по неделе питаться только картошкой да капустой и пить чай без сахара. Или о том, какими вкусными  бывали порой  котлеты в школьной столовой.  Или о том, как она, семиклассница, штопала   сестре и себе шерстяные зимние колготки,  которые были усыпаны  ее штопками, как родимыми пятнами . Некоторые девочки из ее класса уже  встречались с парнями и даже целовались, а кому могла быть интересна она, замарашка в штопаных колготках? Или о том, как тайком приносила  домой туалетную бумагу, украденную в школьном туалете. Пусть она и была серого цвета, и не пахла сиренью или яблоневым садом, но все же это была не районная газета или выдранные из книг страницы. Разве об этом можно было рассказывать? Разве воспоминания о таком детстве могут быть кому-то интересны?
      Впрочем, нашлось то, о чем ей было интересно рассказывать – о том, как она любила учиться. Она словно чувствовала, что в хорошей учебе ее шанс на лучшую жизнь. Некоторые предметы давались ей с трудом – через зубрежку, упорство и усидчивость, некоторые – языки, например,- неожиданно легко. В старших классах она любила разговаривать с учительницей английского как раз на английском – они старались не произносить ни слова по русски в своих беседах. Упорство ее было вознаграждено красным дипломом.  И помогло ей при поступлении на бюджетное место в иняз.
 


   
                Она.
          Родилась она в довольно большом башкирском селе   километрах в 100 от Уфы.  Отец и мать работали в совхозе – отец был специалистом по ремонту сельскохозяйственной  техники, мать – дояркой. В семье был еще старший на пять лет брат и сестра, младше ее на два года. Жили они по местным меркам хуже некоторых, но лучше многих – у отца руки были «золотыми», он чинил любую технику от комбайна до стиральной машинки и телевизора,- и деньги в семье  были всегда. Детство у нее было вполне сносным.
      С распадом Союза посыпался и их совхоз и, в конце концов, высыпался в труху. Захирели коровники и свинарники, передохли на птицефабрике от неизвестной болезни куры, урожаи картофеля, пшеницы и других культур становились год от года все жиже, благодатные ранее земли были поделены на паи и розданы местным жителям. За отцовские «калымы» с ним все чаще стали рассчитываться не деньгами, а бутылками, отец пил все сильнее и чаще, мать пыталась с этим бороться, а когда старший брат пропал без вести во вторую чеченскую кампанию – запила вместе с отцом и она.
        Она – девочка-подросток, только-только начавшая слышать в себе что-то неизвестное, непонятное, женское,- любила отца и тянулась к нему, как росток тянется к Солнцу. Как могла она пыталась бороться с тягостной зависимостью родителей – она ведь была теперь старшей в семье и весь дом был на ней. В редкие трезвые периоды их жизни родители занимались хозяйством – отец чинил завалившийся забор или прохудившуюся крышу сарая, мать оттирала полы и стены дома от грязи, готовила вкусные обеды, шила даже дочерям наряды из загодя запасенных еще в прежней жизни кусков ткани. И мать и отец клялись детям, что перестанут пить, а дети верили родителям. В такие моменты сестрам казалось, что у них дома все по-прежнему:  родители живы-здоровы, в доме вкусно пахнет пирогами и свежевымытыми полами, мурлыкает на коленях кошка, и вот-вот должен прийти почтальон и принести им письмо от брата, который, конечно же, не пропал, а нашелся и скоро приедет домой. Но почтальон к ним с радостным сообщением все не приходил. Родители держались какое-то время, постепенно отец становился молчаливым и задумчивым, мать переставала улыбаться, чернела лицом, и вскоре сестры, придя домой из школы, заставали родителей пьяными. И вереница эта  продолжалось по кругу.
      Поздней осенью, когда мороз уже начал схватывать землю и украшать по утрам остатки растительности снежком, отец замерз пьяным на улице, не дойдя до своего теплого дома ( она с утра, еще до школы, затопила печь), всего несколько дворов. Он ушел на соседнюю улицу ремонтировать стиральную машинку, работу сделал, его пригласили за стол пообедать с возлияниями, он отказаться не смог, выпили крепко и он решил пойти домой. По дороге его «развезло», захотелось спать, он прилег ненадолго за стожком сена и больше не проснулся.
     Такая чудовищная смерть ее самого любимого мужчины оглоушила ее своей несправедливостью, дикостью и тупостью.Первое время ей казалось, что дальнейшая жизнь не имеет смысла. Но оставались еще мать и младшая сестра. И не до конца пропала надежда на то, что отыщется брат. Кроме того, она заканчивала учебу в школе и надо было что-то решать со своим будущим. Она твердо знала одно: так, как жили ее родители, она жить не хочет и не будет. Но  как будет – еще не знала. Но из этой темной и глубокой ямы ей надо будет обязательно выбраться.
      У матери стало происходить с головой что-то непонятное, она начала уходить из дома и пропадать на несколько дней. Ее, грязную, растрепанную, приводили домой сердобольные односельчане, сестры топили баню и отмывали и отогревали маму, их маму, обливаясь горючими слезами, жалея ее, любя и ненавидя. Ей было и стыдно перед  людьми, узнавшими ее мать такой, и горько и обидно за свою жизнь. Оказалось, что мать уходила на кладбище к могиле отца, подолгу сидела там, разговаривая с ним, там же, случалось, и спала, подстелив себе то какое-то старое пальто, то картонный ящик. Сестры испугались за маму и вызвали из Уфы тетку – мамину двоюродную сестру. Та увезла мать в больницу – показать врачам. Мать признали больной и недееспособной и положили на лечение,  тетке пришлось оформить опекунство и над своей сестрой, и над ними.
        Они остались вдвоем в деревенском доме. Для двоих он оказался очень большим. С продажей дома они решили не спешить – надеялись на приезд брата. Она, как старшая, стала вдруг проявлять черты характера, неизвестные доселе даже ей самой: довольно быстро она, проявив  оборотистость и хозяйственность, продала всю домашнюю живность, от коровы до кур – ходить за ней у сестер не было ни времени,  ни желания. Дров, впрок заготовленных отцом, должно было хватить еще на пару зим, в погребе была и картошка и моркошка, мать успела заготовить разные соления с грибами, на сухом чердаке висели вкусно пахнущие окорока и домашняя колбаса, для вечерних развлечений было собрано и насушено несколько мешков тыквенных и подсолнечных семечек. Тетка предложила сестрам после окончания школы переехать к ней и попробовать поступить куда-нибудь учиться. Они без раздумий согласились – младшая сестра решила после восьми классов поступать в педучилище на учителя начальных классов, а она неожиданно решила попробовать поступить на иняз. Некоторое время она не могла выбрать, кем ей быть – ей нравилось рисовать, она пристрастилась к этому занятию от отца – оказалось, что он когда-то даже пробовал учиться на художника, но встретил маму, которая училась на закройщицу ( теперь бы сказали – на модельера), они полюбили друг друга, вскоре поженились, родился брат, а потом в их жизни что-то произошло и они бросили учебу и уехали жить в село. Отец же и подарил ей на десять лет настоящий мольберт, и этюдник, и большой набор красок. Они в прежней жизни частенько вместе выбирались в разные уголки их села « на этюды». А потом она делала это уже одна.
        Английский ей нравился, она в школе была по нему лучшей ученицей.  И в ее понимании учитель английского языка был на огромном расстоянии от той жизни, которой жила до этого она. Но мечтала она стать переводчиком и ездить по миру. И где-то там, в этом загадочном и блистающем мире, где много всего и разного,  обязательно встретить своего принца. А как без принца? Она ведь заслуживает этого.
   У них все получилось и через некоторое время они были уже студентками. Жили они у тетки, была она женщиной разведенной, дети ее были уже взрослыми и жили со своими семьями отдельно. Учеба ей давалась, в общем-то, легко. Парни оказывали ей знаки внимания – девушкой она получилась статной и привлекательной, но к их ухаживаниям  она относилась как к чему-то не серьезному. Принца на горизонте пока не появлялось. А она не спешила. Впереди ведь вся жизнь, которая вроде бы начала налаживаться.
   Он появился в ее жизни неожиданно, из-за соседнего  дома, привлеченный шумом, с которым она лупила вырванной  из забора штакетиной по всему, что попадало под руку – по старому, сделанному еще отцом забору, по сарайке, в которой когда-то жила их Зорька, по опустевшей собачьей будке. Она махала штакетиной, орала и плакала бессильными слезами. Мать сбежала из больницы, смогла достать таблеток, наглоталась их и впала в кому. Спасти ее не удалось. Врачи больницы, похоже, не очень-то и переживали по этому поводу. И теперь ей, восемнадцатилетней девушке, почти ничего еще не знающей о взрослой жизни, предстоит заниматься похоронами, оформлением документов и разными другими делами. Она была в отчаянии и не знала, за что хвататься.
    Он взял все в свои руки. Сначала он отнял у нее доску от забора, опасаясь, что она поранит ей себя, потом, когда она успокоилась, расспросил, что за беда у нее случилась, а когда она, ослабев от внимания постороннего человека, расслабилась и все ему рассказала – подумал немного, словно взвешивая то, чем ему предстоит заняться, и уверенно сказал, что поможет  ей. У него не было ни опыта в подобных делах, ни связей, у него были только деньги родителей, но очень ему захотелось выглядеть в ее глазах человеком, способным решить возникающие проблемы, почти всесильным. Такое ощущение весьма будоражит, знаете ли, и вполне может придать силы.
                Звали его Равиль, был он худ, малосимпатичен, кривоног и перешел на последний курс нефтяного института. Как впоследствии оказалось, был он из разветвленной семьи местных олигархов-нефтяников, а в их село приехал в гости , на свадьбу своего институтского друга.
   Похороны были назначены аккурат после окончания свадебных торжеств, и Равиль успел и на свадьбе отметиться, и помочь несчастной неопытной девушке в ее хлопотах. Так он стал для нее мужчиной, подставившим свое плечо в трудную для нее минуту.
     Он остался в селе до  окончания всех траурных мероприятий, передав своим родителям, что решил немного отдохнуть в сельской тиши от городского шума. В город они вернулись вместе. У них не было ничего из того, что можно было бы назвать «романом», они даже ни разу не поцеловались. Но его тянуло с непонятной силой к этой немногословной деревенской девушке и охватывало волнение и дрожь, когда он случайно касался ее руки. В городе он подарил ей новенький крутой телефон взамен ее старого кнопочного аппарата, с трудом уговорив ее принять этот первый его подарок. Они созванивались каждый день, вернее, звонил всегда он, а она просто отвечала. Они стали встречаться: ходили в кино, гуляли в парке, ели мороженое в кафе. Он каждый раз дарил ей букет цветов, который она, не привыкшая к этому, принимала каждый раз краснея и смущаясь. О чем они разговаривали? Да так, о всякой чепухе.
           …Как-то, когда они гуляли в парке, она вдруг остановилась и стала пристально смотреть ему в глаза, словно пытаясь найти там ответ на мучавший ее вопрос. Равиль, не привыкший к такому , стушевался и заерзал, не зная, как реагировать на такое непонятное поведение девушки. А она вдруг сказала:
- Женись на мне. Я буду тебе хорошей женой.
       И он понял, что попался. Если он откажется – она просто уйдет, и он не сможет ее удержать, а отпускать ее от себя он не хотел. Она имела над ним непонятную власть. Он согласился. Он даже не вспомнил, что родители вместе с родственниками уже нашли для него невесту из «их круга». Что родители будут против этого брака,  будет скандал, возможно, его будущая карьера окажется под угрозой. Тогда ему на это было просто наплевать. Он хотел, чтобы эта девушка, мнимая простота которой оказалась для него загадкой, была рядом. Любовь ли это была? Таких слов он ей не говорил, да она их и не ждала и не  просила его об этом.
    Его родители и родня были в шоке от его выбора. Они никак не могли представить, что их мальчик выберет себе в жены деревенскую девушку, не знавшую, при помощи какого ножа есть рыбу, а с принципом работы биде познакомившуюся только в 18 лет,  у которой родители были алкоголиками, отец замерз на улице в пьяном виде, а мать отравилась в психушке. И сразу, еще до свадьбы, не приняли ее. Она была чужеродным телом в их дружном , перспективном,  закрытом от посторонних  семейном организме.
             А ей на такое их отношение  было глубоко фиолетово. Она знала, что это замужество – ее счастливый билет в другую жизнь. И она не собиралась выпускать его из рук. Жить в том мире, в котором она прожила до 18 лет, она больше не хотела.
                Свадьба была, естественно, пышной. Молодым была подарена квартира, машина и так, по мелочи, типа свадебного путешествия в Италию. Вдруг оказалось, что она, кроме английского языка, неплохо владеет  еще и итальянским. Равиль, бывавший за границами не один раз, изображал порой то скуку, то всезнание, то равнодушие к туристической атрибутике, а она с нескрываемым восторгом лазила по итальянским горам, таскала его по музеям, базарчикам и сувенирным лавкам. Невзгоды и тяготы прежней жизни отступали от нее. Впереди призывно махало рукой светлое будущее.
  Ребенка рожать они решили после того, как она закончит институт. Пока она училась, родители  устроили Равиля в  офис одной из известных нефтяных компаний. Когда она получила свой красный диплом , для мужа нашлось место в «поле» -  он занял должность технолога  непосредственно на нефтяном промысле, на Сахалине. Ему нужно было делать карьеру. Она как жена была при нем.
                Через год у них родилась дочь. Девочка оказалась болезненной и слабенькой, но очень долгожданной и любимой. Новоиспеченные бабушка и дедушка неожиданно привязались к ней и начали всячески баловать. Будущее стало просматриваться еще более светлым. Она все еще не чувствовала себя своей в их семейном круге, но отчужденность между ними стала понемногу пропадать.
    За десять лет они поменяли три места жительства, пока не оказались в Нижневартовске. Муж был уже главным инженером крупного управления. Она на работу по специальности за эти годы так и не устроилась. Муж был против того, чтобы она работала учителем в школе и тратила свое время и нервы на чужих детей, когда собственная дочь так часто болеет и требует повышенного внимания. Но зато она вспомнила о своем детском увлечении рисованием, купила мольберт и краски и опять окунулась в мир, с которым ее познакомил когда-то отец. Теперь она знакомила с ним свою дочь.

               
                Муж.
         За годы совместной жизни они мало-помалу притерлись друг к другу. Равиль знал, что жена его не любит, и, хотя она ни разу, даже при ссоре, не сказала ему об этом в лицо, он это чувствовал. Но самое неприятное, что он все-таки принял для себя – это то, что он ее не любит тоже. То, что он к ней испытывал, можно было назвать по-разному: вначале это было желание понять ее суть, а для этого она должна была быть рядом, потом – подчинить ее своей мужской воле и выйти из-под ее влияния, возникшего непонятно каким извилистым образом; когда он понял, что ни то, ни другое у него не получается – он просто смирился и стал делать для себя вид, что успокоился и ему в их отношениях все понятно. Но понятней ничего не стало. Он знал, что деньги для нее не имеют  той решающей роли, которую играют для многих женщин, и потому даже и не думал говорить о том, что обеспечивает ее и дочь – она, услышав такое, могла просто собрать чемодан и уйти от него, оставив ему и шубы, и бриллианты. Хозяйкой она в самом деле оказалась хорошей - в доме была чистота, его брюки и рубашки были всегда отглажены, в начищенные ботинки можно было смотреться, как в зеркало,  простыни накрахмалены, вкусно пахло пирогами, но все чаще он думал о том, что она с ним как бы играет в семью, в послушную жену, внимательно внимающую каждому его слову. Но думающую при этом о чем-то своем, тайном, о чем ему знать не положено. Она словно бы не жила полноценной женской жизнью, а играла роль, глубинную суть которой он так и не пони –мал. И это было не потому, что он был плохим мужем – он заботился о жене и дочке сполна, как понимал эту заботу, как его научили родители, - но именно так сложились их отношения с самого начала. Но дочь он любил, и неожиданно для себя настолько сильно, что не мог  и не хотел даже представить, что они по его вине вынуждены будут расстаться и жить отдельно.
     Несколько лет назад у него было временное увлечение одной смазливой коллегой по работе, жена узнала про это и в семье произошел длительный – на месяц – скандал, заключавшийся в том, что она с ним не разговаривала совсем. Ее молчание оказалось для него пострашнее ежедневной ругани на повышенных тонах с битьем посуды и физиономии, сбором вещей и отъезда к родителям. Дочь, тогда еще первоклашка, смотрела на него мамиными, в крапинку, глазенками и тоже молчала. Она не знала, почему родители, находясь в одной квартире, не разговаривают, но интуитивно, видимо из женской солидарности, тоже ни о чем его не спрашивала, сторонилась и не приставала со своими обычными «почему?» Чувства стыда, подобного тому, что он испытывал под молчаливым взглядом ребенка, у него не было до этого случая никогда.
                Они все-таки помирились, и жена его вроде бы простила, но у него вдобавок к ощущению, что он в ней не понимает почти ничего, добавилось ощущение того, что он ей теперь еще и должен. И это ощущение висело над ним, как Дамоклов меч, и было таким неприятным, порой просто до оцепенения… И чем сильнее оно давило, тем больше хотелось из - под него  выбраться… Но выбраться означало расстаться с женой и с дочкой. А к этому он готов не был совсем. И он уже начал иногда подумывать, что все в его жизни будет  так до самого конца.
      
                Он.
                Он был свободным, то есть разведенным мужчиной пятидесяти с небольшим лет.  Трехкомнатную квартиру почти в центре Ханты-Мансийска он оставил жене, из дома ушел с чемоданом личных вещей, своими принадлежностями для рисования и компьютером. Жена оставила ему старенький двадцатилетний « Форд». С этим добром он и мыкался по съемным квартирам, пока дети, пожалев отца, не скинулись и купили ему секцию ,  состоявшую  из двадцатиметровой  комнаты с большим окном, пятиметровой кухоньки и совмещенного ( туалет и душ) санузла в бывшей рабочей общаге, ставшей теперь просто домом. Комната была большой и светлой, по утрам ее заливал солнечный свет, щекоча его лицо и заставляя вставать. Он  вскакивал, быстро делал зарядку, отжимался от пола своих тридцать раз, шел в душ, завтракал и начинал работу. Он был сисадмином, работающим на «удаленке».  Еще он вел свой блог, в котором писал и размещал статьи на разные животрепещущие темы. А свободное время любил проводить за мольбертом. Картины его худо-бедно выставлялись и даже покупались. Как-то однажды, стоя на берегу Иртыша за написанием пейзажа и любуясь на окружающие его Сибирские просторы, он почувствовал неимоверную тоску и одиночество,быстро свернул свои принадлежности, вернулся домой, в комнату, упал  на кровать, полежал, разглядывая трещины на потолке,а потом, решив что-то для себя важное, дал объявление о продаже своей секции. Продал он ее быстро и удачно и уехал в Нижневартовск, где жил давний друг. Ему удалось опять удачно купить по случаю «однушку» и он зажил на новом месте с мечтами о новой жизни. Ведь мужчины за пятьдесят, особенно если они свободны, еще могут мечтать о чем-то, не так ли ?
   Эту женщину с мольбертом в отдаленном месте бетонной набережной, на которою приходили художники, он заметил сразу. Она старалась быть в отдалении от своих порой шумных собратьев, знакомиться ни с кем желания не выказывала,а заметив интерес  кого-либо из мужчин к себе, старалась побыстрее уйти. Всем своим поведением она показывала, что предпочитает оставаться одна. Интерес  к ней возникал у многих – была она женщиной высокой и статной и не заметить ее было трудно. Понаблюдав за ней издали некоторое время, он понял, что, как и многие из бывавших в этом месте мужчин, он тоже хочет с ней познакомиться, но не знает как.
    А потом они расстались.
                Глава 4.

  … Она отыскала его сама. Мелодия из сериала «Семнадцать мгновений весны» из сцены, в которой Штирлиц увиделся с женой, установленная им для ее номера, не смотря на свою нежность, бухнула для него набатом. Сколько раз за год, что они не виделись, не выдержав, набирал он ее номер и слышал в ответ грустное сообщение о том, что «абонент вне зоны досягаемости».  Она, по-видимому, просто заблокировала его номер, предполагая, что он может позвонить и не желая этого звонка по своим причинам, но оставила возможность для себя сделать звонок тогда, когда это нужно будет ей. И вот это время пришло.
                - Я в городе, приехала продать квартиру. Завтра к вечеру я улетаю. Я хотела бы с вами увидеться, если вы не против…
        И пауза. Ему показалось, что она немного заколебалась, выбирая нужное слово для обращения к нему, голос ее дрогнул, но «ты»она  так и не сказала. Все у них пока по-прежнему… Нет, не все – она ведь позвонила ему сама. И предлагает встретиться… А он может отказаться от этого…  И что,  возьмет и сможет? И откажется?
   Он «заалекал» в трубку, испугавшись, что она не просто молчит в ожидании его ответа, а отключилась совсем и он не сможет услышать ее голос , по кото-рому так соскучился, больше никогда.  Она была на связи. Его торопливое согласие встретиться она приняла с облегчением – он слышал в трубку, как она выпустила набранный в легкие воздух. Он почему-то отстраненно, словно не о ней и о себе, а о совсем посторонних людях подумал, что ей, наверное, нелегко было решиться на эти слова. Но она  их произнесла…
    Она назвала адрес, код замка на входной двери и сообщила ему, что ничего с собой приносить не надо, у нее все есть, и прошелестела своим чудным голосом:
  - Я жду…
  Мог ли он не прийти?
  Букет цветов он все-таки купил. Роскошные темно-алые розы с капельками воды на бархатистых лепестках. И опять поймал себя на том, что видит это все как бы со стороны, и понимает происходящее так же – «это первый букет цветов, который я несу для нее. Возможно, и последний…»
  По дороге к указанному ей дому в голове его бегали, переплетаясь, разные мысли, он вспоминал, как впервые увидел ее, услышал ее голос, как голос этот  сразу же очаровал его, как он пытался бороться с этим не нужным ему  совсем очарованием и как остановился в этой борьбе, махнул на все возможные последствия рукой и бороться перестал . И, приближаясь к  дому, в котором она ждала его, он хотел, но не мог не только ответить  на вопрос : « А что случится дальше?», но даже задать его себе.
    Она открыла дверь квартиры, стоя в сумраке прихожей, он с волнением смотрел ей в лицо, жадно ощупывая его взглядом, она отступила назад, приглашая его войти, луч  света из окна  мазнул по ее лицу, блеснули черным ее восхитительные глаза, и он вдруг почувствовал покой, который наступает, когда ты после долгого пути наконец-то приходишь к цели.
  - Это вам, - протянул он ей букет, не отрывая взгляда от ее глаз.
 - Спасибо, - она спрятала в цветах лицо, с наслаждением вдыхая аромат роз.
          Они стояли в тесной прихожей, словно не зная, что делать дальше, куда идти, что говорить, потом она, смущенно улыбнувшись, предложила ему пройти в комнату, а сама пошла на кухню за вазой для цветов. Войдя в комнату, она поставила цветы на середину стола и вскинула на него взгляд, словно собираясь сказать что-то, но он опередил ее:
  - Здравствуй, - впервые сказал он ей так ( катись все эти приличия с большой горы!), - я очень рад тебя видеть…
  - И я тоже,- немного растерянно ответила она. Они шагнули друг к другу, неловко попробовали обняться – как это делают люди, встретившиеся после долгой разлуки, - и неожиданно поцеловались. Губы ее попытались убежать, но он догнал их и не отпускал. Неожиданно для себя он отметил, что ему очень нравится то, что ее ладонь лежит у него на затылке, а ее пальцы нежно перебирают его волосы.
          - Я по тебе соскучилась. Сильно-сильно,- успела она прошептать между поцелуями. Ему стало неожиданно горячо и колко в груди, словно  там тыкали  горячей иголкой, забухало сердце – он слышал его шум в ушах и не мог понять – почему так? Что с ним происходит? На сердце он никогда не жаловался. Потом это прошло.
А потом между ними произошло то, что бывает между мужчиной и женщиной – у них был секс. Да, именно секс, да простят меня за это слово стыдливые поборники надуманной праведности, пытающиеся выглядеть безгрешнее  монастырских монашек,   потому что любовь – это все-таки нечто иное, это понятие духовное, а не телесное, и любовь не может происходить, она может только жить или не жить, в ней можно пребывать и делиться ею с другим человеком, можно в ней купаться,  можно не ценить и не замечать, можно даже предавать, а можно возводить на пьедестал.  А если мужчина и женщина пребывают в ней – секс становится для них естественным продолжением их отношения друг к другу.   Все интимные подробности я опускаю – это касается только их двоих. В перерывах они пили шампанское, заедая его виноградом и шоколадом, дурачились, слушали музыку, просто лежали голышом, обнявшись. И разговаривали. Казалось, они хотели в эту ночь рассказать о себе и своей жизни до их встречи как можно больше, почти все. Да это и не казалось, а было именно так.

… - Нам надо серьезно поговорить,- тихо сказала она, стараясь, чтобы эта фраза звучала как можно весомей и тверже, и замолчала, глядя ему в глаза и показывая своим молчанием, что ждет, когда он присядет напротив.
  Он присел на деревянную кухонную табуретку. Внутри него дрожало, как паутинка на ветру, предчувствие чего-то для него нехорошего.
  - Мы с тобой видимся последний раз, - собравшись с силами, выбросила она из себя, изо всех сил стараясь смотреть ему в глаза.
 - Я сегодня передаю квартиру новым хозяевам и ночью улетаю. Мужа по контракту пригласили за границу, в Эмираты. Он ждет меня в Москве. Вылет послезавтра. Мы уезжаем на пять лет. Так надо…- тихо добавила она, кусая верхнюю губу. – Мы с тобой больше не увидимся, - почти прошептала она.
    Он взял ее длинные прохладные пальцы в свою руку. Ее руки не были похожи на руки сельской жительницы, умеющей и корову подоить, и сено косить, и рубить дрова. Но он не сомневался в том, что она сумеет сделать все это и сейчас, почти через двадцать лет после своего отъезда из деревни.
  Она не убрала руку и посмотрела на него беспомощными глазами, полными слез. Он тупо молчал, не зная, что принято говорить в таких ситуациях, боясь сфальшивить и испортить то хрупкое, что было между ними. Уж конечно он не станет говорить, что все образуется и будет хорошо. Потому что ничего не образуется и ни ей, ни ему хорошо уже не будет.
- Так надо,- еще раз повторила она, словно это что-то могло объяснить.
- И дочке там будет лучше, ей климат врачи советуют изменить, Сибирь на ее здоровье сказывается губительно, - торопливо продолжила она, пытаясь заполнить стоящую на кухне пустоту,  - и нам с мужем между собой разобра-ться надо, - уже более твердым голосом произнесла она и не убрала глаз в сторону  от его взгляда. Она пыталась быть твердой и решительной до конца, этот стойкий оловянный солдатик.
 - Ты, надеюсь, не станешь  думать обо мне плохо, что, мол, замужняя женщина, а позволяет себе такое,- произнося это, она смотрела в сторону, и румянец стыда залил ее щеки.
 - Конечно же нет, как ты могла такое подумать?- торопливо вскричал он, желая остановить ее и прервать поток ее самоуничижительных слов. Сердце его залили нежность и жалость к этой женщине, он вдруг подумал о том, через какие муки и сомнения ей прошлось пройти, прежде чем она решилась на то,  на что решилась. Женщины ведь бывают разные, и что для одних может быть легкой и даже привычной прогулкой для других становится непреодолимой преградой.
 - Но ты меня смогла приятно удивить, - не удержался он от похвалы, взяв опять ее за руку. – Внутри тебя столько неизведанного…
 - Я  хотела, что бы эта ночь  запомнилась тебе на всю жизнь, - без ужимок сказала она. – Учиться мне было не с кем, у меня и мужчин-то в жизни было всего двое – муж да ты этой ночью…
  Румянец все еще не хотел сходить с ее щек.
 - Эта ночь была первой и единственной нашей, понимаешь?- она с мукой на лице посмотрела на него. – Больше у нас ничего не будет…
  На него словно холодом повеяло от ее слов, он почувствовал себя таким одиноким.
- … Рядом с тобой я почувствовала себя защищенной от всех неприятностей, мне не страшен окружающий мир, хочется свернуться, как кошка, в клубок у тебя на коленях и засыпать, мурлыкая…
   А он вдруг подумал, что первая жена никогда не говорила ему таких слов, что же значит – он с ней не был человеком, вызывающим такие чувства? Может, и по этой причине их брак, казавшийся таким нормальным, стал покрываться трещинами, они становились все шире и глубже, и в конце-концов он распался? А эта женщина, по сути - девочка, годящаяся ему в дочери, подсказывает ему его ошибки, но исправить их он уже не в силах. Но он может просто не совершать их в этой, другой уже,  жизни.
   - Я провожу тебя сегодня…- взглянул он  вопросительно.
  - Нет, это лишнее,- торопливо сказала она. – Меня сестра будет провожать, не хочу, чтобы она видела нас вместе.
   Моментально почувствовав его обиду на такие слова, она погладила его по руке и заглянула в глаза:
  - Я не прячу тебя от всех, я берегу тебя, ведь то, что есть между нами – только наше. Так ведь?...- голос ее дрогнул, и он почувствовал силу надежды, с которой она произнесла это.
 - Конечно,- он твердо посмотрел ей в глаза и взял ее руку в свою. – Я тоже хочу сообщить тебе что-то важное…
                Она,  почувствовав всю возможную серьезность слов, которые он собрался произнести, и особенно то, что после этого, возможно, придется принимать совсем другие жизненные решения, поспешила его остановить:
  - Давай не будем сейчас, на эмоциях, торопиться. Нам надо обо всем хорошенько подумать…
                Невидимое, родившееся у них, хрупкое и нежное, соединившее их, ранимое и светлое, то, что они оба испытывали, но опасались еще назвать по имени и вслух, боясь ошибиться, не соответствовать, быть недостойными – было рядом…
            - Прошу тебя, звони мне только в крайнем случае. Пожалей меня, для меня это тоже мука – не слышать твой голос. Но так надо,-опять повторила она. – Я сама буду тебе звонить, когда будет возможность,- обнадежила она.
  Их поцелуй был долгим и мучительным. Отрываясь, отлепляясь от ее губ он словно отрывал себя от надежды. Из квартиры, подъезда, двора он вышел не оглядываясь. Бредя по улице, он чувствовал почти телесно, как с каждым шагом удаляется, уходит, выходит из ее жизни, в которую она его ненадолго впустила.
             Дома ему стало плохо с сердцем, пришлось даже вызывать «Скорую». Приехавшие медики, измерив ему давление,  поставили укол, сняли кардио-грамму и увезли его в приемный покой.
     Вечером, стоя у больничного окна, он долго смотрел в сторону аэропорта, словно пытаясь увидеть, узнать и запомнить самолет, на котором она улете-ла.  Ему представилось, что она может смотреть из иллюминатора на остав-шийся внизу город и тоже думать об их встрече, о сказанных и не сказанных словах, об их возможном будущем… И о том, что ничего в жизни не бывает  зря и просто так…
  Через неделю его выписали. Молодой доктор-кардиолог сообщил ему, что он  поставлен на учет и еженедельное наблюдение, выписал ему множество таблеток, которые придется принимать теперь пожизненно, и поделился своими опасениями о состоянии его сердечного клапана. И еще о том, что ему, по-видимому, придется лечь на более углубленное обследование в окружную больницу. Сердце его начало работать со сбоями.
                Среди множества медицинских рекомендаций, правильной диеты и здорового образа жизни, отсутствия нервирующих факторов было названо и осторожное и щадящее занятие сексом, который был рекомендован не чаще 1 раза в неделю. « Значит, в нашу единственную ночь я выполнил месячную норму,- констатировал он без чувства осознанной гордости. – И без всяких таблеток,- не удержалось, чтобы не выскочить, самолюбие. – А  у меня ведь сердце могло еще тогда прихватить. Вот это был бы номер…»
      Она звонила ему сама, как и обещала,  три раза за полгода. Муж ее в это время находился в командировках то в Европе, то в Америке.
  - Я соскучился по тебе, - говорил он ей с тоской в голосе. И она говорила ему о том же.
  - Когда ты приедешь? Я очень хочу увидеть тебя,- с надеждой спрашивал он.
  - Не знаю, приеду ли вообще,- ошарашила она. – Ничего обещать не могу. Это зависит не только от меня.
    О том, что у него в сердце износился клапан и его надо будет  поменять он  ей не сообщал. Ей-то это зачем?
    Он заметил за собой, что стал думать о ее муже, представлять, что он за человек, и как он к ней относится, если за столько лет брака они  не стали единым целым, а потом его мысли неизменно перескакивали на его собственную неудачную семейную жизнь, на претензии жены, ставшие из эпизодических постоянными, почти ежедневными, на ее злой язык и колючие обидные слова в его адрес, на которые она не скупилась, на взаимные обиды и обидки, которые они так и не научились прощать друг другу. Он, как ни силился, не смог даже хотя бы припомнить момент, после которого их жизнь, начавшаяся с желанных встреч и красивых ухаживаний, превратилась в тягостное и неприятное для обоих времяпрепровождение, растянувшееся на годы и измучившее их. После которого развод воспринимался как спасение. Он ушел не к другой женщине, он ушел от жены в нику-да, оставив ей неплохую квартиру, дачу, погреб, оставшись со старенькой машиной как единственным жильем. Он даже несколько ночей спал в ней, но потом начал снимать квартиру. Это потом дети купили ему большую и светлую комнату в бывшей общаге, узнав про его мыкания.
              Размышляя о ее муже, он стал замечать, что испытывает к нему некое подобие мужской солидарности, ему было жаль этого человека – хорошего или не очень – он все-таки обманывал его. О нем он думал чаще обезличен-но,  как о неком препятствии, возникшем на пути. Он не сравнивал себя с ним, не пытался определить, кто из них обладает большими достоинствами, понимая, что встретились они с этой женщиной совершенно в разные периоды ее жизни, в каждом из которых  она ожидала  от  жизни разного.
     Через восемь месяцев он столкнулся с ней  в московском аэропорту. Он прилетел в Москву для оформления документов для выезда в Израиль на операцию по замене клапана, она прилетела в страну для оформления развода и раздела имущества. Муж в очередной раз  не удержался от соблазна и «закрутил» романчик с сотрудницей. Она в очередной раз узнала об этом, но привычно для него прощать не стала.
             Столкнувшись в аэропорту, они зашли в кафе, выпили по чашке кофе, поговорили, сбиваясь и перескакивая с темы на тему, потом он взял ее багаж,  ухватил крепко за руку и  уверенно повел в аэропортовскую гостиницу.  Из номера они не выходили сутки. Еду и шампанское он заказывал в номер. А потом они разъехались каждый по своим делам, обещав друг другу звонить почаще. О цели своего визита в страну она решила  ему пока не сообщать.  Он тоже промолчал про предстоящую операцию. Вроде бы медики этой клиники провели подобных операций тысячи, но всегда есть «но».  Они старались  друг друга  не обнадеживать и не волновать раньше времени.
.
                Она.
   Очнулась я в больничной палате. Рядом, сидя  в кресле, спала моя младшая сестра. Видимо, она и привезла меня сюда. Я не помнила, что со мной прои-зошло. Сильно болела голова и хотелось пить. И в животе у меня было ощу-щение пустоты. Она пульсировала во мне и больно, словно иголкой,  колола временами.
  На мои шевеления  проснулась сестра  и с испугом в глазах посмотрела на меня.
  - Почему я здесь и что произошло?- спросила я у нее. Голос  мой был неожиданно хриплым и слабым.
  - А ты ничего не помнишь? – все еще с испугом сестра смотрела на меня.
  - У тебя был истерический припадок и ты потеряла сознание. Я «Скорую» вызвала…
            Сестра никак не могла добраться до самого для меня сейчас главного ответа: «Почему?» Почему у меня случилась истерика и потом припадок? В какой я больнице?  В каком отделении? И почему у меня так болит живот?
   - Ты потеряла сознание дома, упала, ударилась, наверное, обо что-то, и у тебя произошел «выкидыш»…- тихим голосом сказала она и притихла, вжав-шись в кресло и замерев,  словно зверек в  ожидании наказания.
    И тут я начала вспоминать все. Обрушившиеся на меня воспоминания о вчерашнем дне давили и расплющивали меня. И жить мне не хотелось…
         … Я прилетела к ней в гости пару дней назад. Любимый мой мужчина не отвечал на звонки, я в бесполезных попытках дозвониться до него оборвала все провода в округе, в «Одноклассниках» и «Телеграмме «  он не отвечал, блог его тоже не работал. А мне хотелось обрадовать его новостью о том, что у нас будет ребенок. Его не было нигде . След  его  простыл и стал холодным.  И я решила свалиться ему  снегом  на голову. И оказалось, что я даже не знаю его домашнего адреса. Но я была уверена, что разыщу его. По-другому просто не могло быть.
               Сестра не знала ничего о наших отношениях. Я вовсе не тряслась над ними, как Кощей над златом или не посвящала ее в свою тайну из-за суеверия,  а просто… Просто я тряслась над ними и из суеверия не посвятила в свою тайну даже родную сестру.  А теперь, когда жизнь моя начала меняться так круто – он исчез. Пропал. Бесследно. Он бросил меня. Женщину, которая ему не безразлична. Которую он, как мне показалось, любит. Которой дорожит. И к тому же беременную. Я даже мысленно не просила прощения у всех остальных мужчин, ни в чем передо мной не виноватых – они наверняка окажутся в чем-то  виноватыми перед  другими женщинами - я просто с нарастающей злостью и раздражением орала внутри себя, что все они – козлы и гады. Примитивные существа. Трусы, боящиеся ответственности. Подлые обманщики.Исчезнуть вот так вот, в такую нужную для меня минуту… Но сестре я не успела еще об этом рассказать. Потом, все потом.
                Мы сидели у нее на кухне и пили чай. И она поделилась со мной новостью, взбудоражившей наш город: в Израиле при недавнем обстреле со стороны арабов погиб наш земляк, уехавший туда для проведения операции по замене сердечного клапана. Он помогал  еврейским женщинам и детям укрыться в безопасном месте и закрыл их собой при взрыве. Его разорвало на части. В местной газете, которую она дала мне, было написано и про героизм этого мужчины, и про его самоотверженность, и  приведены  слова мэра этого израильского города  про то,  что русским  присуще такое  поведе-ние.    Опознать его смогли только по новому сердечному клапану, подобные детали являются номерными. Фамилия этого человека была…
        И тут со мной что-то случилось и началась истерика. Я начала бегать по квартире и что-то кричать, размахивала руками, потом меня выключили, словно электроприбор, и я потеряла сознание…
    … Сестра сидела молча, и, словно оглохшая после контузии, открывала изредка рот, пробуя что-то сказать, но подходящих слов у нее пока не нахо-дилось.  Не знаю, что поразило ее больше – то, что все это произошло с такой "тихоней", как я, или то, что она узнает об этом при  таких обстоятельствах.
   - А что Равиль? – совсем не по теме спросила, наконец, она.
   - А он решил вернуться к своей прежней подружке с перспективами. Ее отца перевели на работу в министерство, и у Равиля появился шанс  органивать себе блестящую карьеру. Мы с ним официально уже не муж и жена.

…В жизни каждой женщины должен быть мужчина, от которого она захочет родить ребенка. Не просто бережно выносить и родить этот маленький кусочек счастья, а родить его  именно от него. И если  такой мужчина найдется, то она может считать свою жизнь счастливой. И даже если родить ребенка от такого мужчины не получится – все равно в ее жизни случилась эта встреча, и ее тоже можно считать за счастье. Такая встреча бывает не у всех. И если ты понимаешь, что это – твой мужчина, то не имеет уже никакого значения, похож  он на принца или нет и есть ли у него белая лошадь. Потому что он и есть тот самый принц. Пусть даже и безлошадный.
   …Так что же имею я? Мне почти сорок, у меня есть любимый ребенок от нелюбимого мужа, мужчину, от которого я хотела бы родить ребенка, я встретила, но  ребенка от любимого мужчины я сохранить и родить не смогла. Мой любимый мужчина погиб в Израиле, спасая незнакомых ему еврейских женщин и детей от осколков ракет и бомб, прилетевших из Палестины. Он просто прикрыл их собой. Как когда-то Александр Матросов закрыл своей грудью амбразуру ДЗОТА. Смерть у него была мгновенной, но самое печальное состоит в том, что, умирая, он не знал, что я беременна и у нас может родиться мальчик, наш сынок. Кто знает, знай он об этом – может, и поберегся бы, не рисковал так собой? Это я от эгоизма,  отчаяния и беспомощности так думаю.  Он, конечно же, по другому поступить не мог.
       Легче ли мне от того, что моего любимого мужчину могут наградить посмертно какой-то Израильской наградой, признав его героизм и самоотвержен-ность?  Или даже поставить в память о его поступке монумент? Ни капельки.
             Чувствую ли я гордость от его героического поступка, хочется ли мне слышать благодарственные речи в его адрес и наполняться чувством патриотизма?
 Нет.
                То, что я порой  действительно чувствую – так это  ненависть и к евреям, и к арабам, и к террористам, и к оппозиции, и к правительственным войскам, и к чиновникам всех рангов и мастей, доруководившим  своими государствами до того, что мой любимый мужчина, приехав в одну страну для операции, погиб в ней от ракеты, прилетевшей с территории другой, соседней страны.   Прикажете мне бить в барабан и прыгать вокруг костра в патриотическом экстазе? Вы  лишили меня всего самого лучшего в моей  жизни, всего, о чем я мечтала, того, что начало сбываться. И за это я должна вас благодарить?
                …Вы наверное, думаете,  что я – бездушная и бессердечная стерва, использовавшая  вовремя подвернувшийся в жизни шанс для того, чтобы вылезти из своего болота? Да, я хотела из него вылезти, очень хотела, да, я понимала, что использую для этого человека, еще не ставшего моим мужем, и хотя он не являлся носителем лучших мужских и человеческих качеств и не тот мужчина, о котором мечтала с детства именно я, но замужество, в которое я убежала,  стало для меня тем трамплином, прыжок с которого стал началом моего освобождения от окружавшей меня  почти с рождения постылой и беспробудной жизни. Выходя за него замуж, я знала, что не люблю его, и от него это не скрывала. А он, боясь, наверное, услышать от меня эти слова, не спрашивал меня об этом ни разу. Я сдержала данное ему слово и была для него хорошей женой. Изменять ему просто потому, что не люблю его – мне такое не пришло в голову ни разу. Бросить его по этой же причине – тоже. Он ведь не виноват в том, что мой мужчина – это не он. Да и как бы там ни было, но есть ведь элементарное чувство человеческой благо-дарности,  и я об этом никогда не забывала.  Попробуйте прожить  с  мужчиной из чувства благодарности  под  одной крышей хотя бы немного, ухаживать за ним, быть хозяйкой в доме и королевой в гостях, делить с ним постель, терпя этот обяза-тельный атрибут семейной жизни как необходимую  данность, родить от него ребенка и сдерживать то нехорошее к нему, что непроизвольно мотается и мотается, как нитки на клубок, стараясь его из себя не выпустить. Я  не могла его просто бросить – я могла от него только уйти, уйти  либо в никуда, либо  к любимому мужчине, от которого я бы хотела родить ребенка. Я опоздала это сделать и буду до конца своих дней сожалеть об этом. Я не успела рассказать любимому мужчине, сколько он значит в моей жизни, как он мне дорог,а для мужчин эти слова тоже важны, я не успела позволить  ему вить из меня, такой жесткой , мягкие шелковые веревочки, и мне не довелось испытать от этого кайф.   Пусть эмансипированные дуры строят вокруг себя неприступные крепости, заваливая камнями ложно понятых ими ценностей и свобод  тропинки и тропиночки, ведущие к сокровенному,  мягкому, женскому, я бы сама, держа  за руку, подводила бы его к ним, если бы он вдруг не смог бы отыскать их сам. А он бы смог. Я в этом уверена. Потому что я могла полюбить только такого мужчину. Рядом с которым я могла бы быть слабой и беззащитной, и порхать как бабочка, трепеща красивыми перламутровыми крылышками, не опасаясь, что суровый ветер будней может их обломать, и радоваться жизни, а не преодолевать героически ее ежедневные тяготы.  А с любимым человеком рядом преодоление этих тягот  становится не таким уж и сложным занятием. Но за пятнад-цать лет брака, в который я нырнула, словно в омут, спасаясь от ожидающей меня за порогом отчего дома безысходности, я устала делать это. Быть продуманной, жесткой, прагматичной, сильной. Не разучившейся плакать,  но скрывающей это. Я не хочу быть «ничейной», «самой по себе», «самодостаточной», я хотела и хочу  быть – «чьей-то» женщиной. Чтобы он показывал на меня пальцем своим друзьям, говоря обо мне вроде бы небрежно – « вот, мол, моя..», а сам бы любовался и гордился мной. Чтобы он иногда уставал от меня и хотел побыть один, без меня. Чтобы злился на меня за мой несносный характер и высказывал мне свое недовольство. Чтобы мы с ним ругались, и нам обоим казалось бы, что это – окончательно и навсегда. И чтобы мы потом обязательно мирились. Мы ведь с ним не смогли бы долго быть в ссоре. Я хотела,чтобы у нас все было, как у людей, не равнодушных друг к другу, чтобы у нас была жизнь, живая, теплая, человеческая. И нас  тянуло бы друг к другу. И мы скучали бы в разлуке. А мы бы обязательно скучали.
   Пусть я покажусь кому-то монстром, но за годы брака я по мужу не скучала ни разу. Мне могло не хватать его мужских рук, плеча, на которое могли  бы опереть-ся я и наша дочь, его рассудительности и здравого смысла, денег , наконец, но скучать по нему, как это происходит у любящих людей, мне не довелось ни разу.
        Я не ищу у вас ни сочувствия, ни понимания,  или мне  только кажется, что не ищу, а они мне нужны, как и любому человеку? Я знаю, что говорю  баналь-ные слова,  но я хочу дошептать вам в уши,  докричать вам в лицо, выплюнуть в окружающее пространство такие знакомые и понятные слова:
                - Берегите тех, кто вам дорог, цените и лелейте их, защищайте и охраняйте, прощайте и любите. И опять любите…Обязательно любите…
  Все эти слова я не скажу ему уже никогда. Как я обеднила нашу жизнь, ведь он их так и не услышал, а я их так и не произнесла, хотя у меня и была такая возможность.  Может быть, судьба окажется ко мне благосклонна и я скажу их другому мужчине, к которому в моем сердце появятся чувства? Но другому  мужчине ведь надо говорить  уже другие слова, ведь эти слова  были поняты и выстраданы – только для него… А  он их так и не услышал…
      Не все женщины, связывающие свою жизнь с мужчиной намного старше себя, делают это из меркантильных, корыстных побуждений. Находятся, думаю, и такие, которые искренне, всем сердцем любят и обеспеченного , и просто мужчину в возрасте. Я не имею ввиду сложившиеся пары  из мира искусства – например, Цывину и Евстигнеева,  я о других людях, тех, кто работает врачами и учителями, бухгалтерами и буровиками, я, в конце-концов, имею ввиду себя. И я ни за что не поверю, что я такая – одна -единственная. Таких женщин в нашей стране много. У моего любимого мужчины, годящегося мне в отцы, была скромная небольшая «однушка» в доме без лифта, и подержанный  «Форд».  Да, его картины иногда покупались за неплохие деньги, они есть даже в зарубежных коллекциях, но я даже не знаю, в каком банке   у него был  открыт  счет и сколько на нем было денег.  Мне это было совершенно не интересно.  Интересен мне был только он сам.
       Он успел подарить мне одну свою картину. На ней по золотой от Солнца дороге шли, взявшись за руки,  женщина и мужчина. Из одежды на них были только накидки из пальмовых листьев. Вдоль дороги росли  растения, которые в природе просто не могут расти рядом: банановые пальмы, увешанные тяжелыми гроздьями бананов, соседствовали с яблонями и грушами, также усыпанных плодами, апельсиновая роща располагалась рядом с сибирскими кедрами, виноградники были рядом с подсолнухами. Женщина и мужчина уходили к  сужающейся линии горизонта, и если ты начинал всматриваться в картину попристальней, то тебе начинало казаться, что ты находишься внутри картины и  идешь вслед за ними, и вот-вот их догонишь, и ты даже начинал чувствовать  тепло  от нагретой Солнцем земли под  их босыми ногами. Картину он подписал для меня одним словом:  «Помни.»  Что я и делаю.
                Помню я и про то,  как мы ходили с ним в галерею на выставку местных художников. Я долго не решалась принять его приглашение, ника-ких  так называемых «отношений» у нас  тогда еще не было, мы просто об-щались  в его блоге да изредка встречались на  этюдах.  Там он познакомил меня с  галеристами из Москвы и Санкт-Петербурга, они оказались интерес-ными людьми,  один из них сходу предложил купить у меня несколько моих этюдов, но мне запомнилось то, что мы были там рядом, вместе, и еще появившееся ощущение того, что нас что-то начало связывать.  Пусть даже пока только любовь к живописи.
                Потом уже, отдыхая в парке на скамейке с витиеватыми ножками, я завороженно смотрела, как он чистит для меня апельсины, купленные  в магазине напротив, чистит  той самой штучкой, которую использовал для починки моего мольберта.  Внутри нее оказался острый ножик, рыжая лента кожуры, текущая из-под него, становилась все длиннее, словно  вытягивалась из клубка нить, из которой  можно было  связать для Солнца шапочку.
         Точно так же когда-то  чистил для нас с сестрой апельсины папа.  Были летние каникулы, мы поехали тогда всей семьей ( без старшего брата – он устроился на лето работать в совхозном гараже помощником автослесаря) в Уфу, в цирк, я закончила третий класс и дальше райцентра мы до этого нику-да  не выезжали. В цирке мы с сестрой то визжали от восторга от проделок клоунов,  то с замиранием смотрели, как под куполом скручивают себя в жгуты воздушные гимнастки, а наши детские сердечки падали в пятки, то с ужасом, сжав кулачки, притихшие, наблюдали, как по тонкой проволоке, натянутой выше, чем труба у нашего дома, словно по дороге, ходят дяденьки и тетеньки,  держа в руках шесты, и при этом не падают. А уж когда на кругляш  манежа, похожего на огромный блин,  выбежала стая тигров и львов и по команде дрессировщика, словно собаки, расселась по тумбочкам… Много ли надо деревенским детям из небогатой семьи,  для которых поездка в райцентр уже  была праздником, для счастья? Эта поездка  и была для нас счастьем, запомнившимся на всю жизнь.
           Потом мы пошли в буфет и ели  ложечками из круглых металлических тарелок на ножках вкуснющий пломбир и пили молочные коктейли. И первый раз в жизни попробовали пирожное «корзиночка».  Мамин «чак-чак» был вкуснее. Потом мы чинно сидели в парке возле цирка и смотрели, как папа чистит для нас апельсины. Они были крупные, больше, чем мой кулачок,  круглые и рыжие,  как Солнце. Их редко привозили в наш сельский магазин. Кожура стекала с них, словно струйка воды. А уж какими они были сладкими… Язык просто прилипал  к небу…
           Мама выговаривала нам за то, что мы испачкали наши единственные выходные платья  апельсиновым соком. Она одела нас с сестрой в лучшее и вплела нам в косички белые красивые банты, и мы выглядели празднично, как на Первое сентября. Мы, нарядные и праздничные, были там такие одни.               
      Отец часто оборачивался и разглядывал людей вокруг, изредка поглядывая на нас. И становился все грустнее. Потом о чем-то пошептался с мамой и мы пошли по магазинам. И родители купили нам новые красивые платья, и туфельки,  и по большой говорящей кукле, и даже трусики с красивыми кружевами… Для брата родители купили набор инструмента – отец  долго и тщательно выбирал его, измучив вопросами продавца. А маме папа купил какие-то французские духи, выбрав их сам. Когда он протянул перетянутую красной ленточкой коробочку с духами маме, она долго молча  смотрела на него затуманившимися глазами, а потом вдруг заплакала.
  -… Зачем? Они же такие дорогие, - шептала она, прижавшись к отцу.- Не дороже денег,- спокойно и уверенно говорил отец, гладя ее по плечу.
- Разве у нас есть для этого деньги? – шептала мама. – На что мы жить будем целый месяц?
 - Ничего, проживем,- успокаивал ее папа.- Скажи, это те самые духи?
- Да, те самые, мои любимые. Ты не забыл.
  Она поцеловала отца и опять заплакала.
   Папа оказался прав. Мы прожили этот месяц нормально . Картошка у нас была, солений и варенья – целый погреб, куры исправно неслись, соседи и родственники угощали то домашней колбасой, то копченым гусем, то тушенкой. Узнав, что папа подарил маме дорогие французские духи, они приходили посмотреть на флакончик и понюхать их, и все удивлялись, как это какой-то запах может стоить ползарплаты. Мужчины  вслух удивлялись поступку отца, но мне уже тогда, в 10 лет, пришла в голову мысль, что они даже завидуют ему, но им неловко сказать об этом вслух.
                Это поездка была единственной в нашей жизни, поэтому так и запомнилась. А вскоре в нашу семью пришла беда.
            …  Достигла ли я в своей жизни того, о чем мечтала? Я вырвалась из ненавистного мне круга и, надеюсь, не окажусь в нем больше никогда. Я стала свободной, т.е. мало зависящей от внешних факторов: у меня есть неплохое образование, знание трех иностранных языков, востребованная профессия. Есть материальная независимость. Алименты, которые муж выплачивает на нашу дочь, ежемесячно падают на ее накопительный счет. Квартира, машина, дача. Поездки – куда мы с дочерью захотим. Вся внешняя атрибутика счастливой жизни в наличии. Но есть ли в моей  жизни само счастье? Может быть, я его просто не замечаю? Не чувствую его тихого дыхания? А оно притихло где-то недалеко в уголке и задремало? И ждет, когда я его замечу?
             Может быть, чересчур  большую цену мне пришлось заплатить за то, чтобы жизнь моя изменилась, за свободу, к которой так стремятся многие женщины? А ведь, в сущности, мне важно было услышать всего несколько слов, но услышать от мужчины, которого я люблю и которому верю. Он успел назвать меня « Моя маленькая девочка». Я, услышав эти незамысловатые слова, которые многие мужчины говорят походя,  моментально разревелась от  счастья. Нежнее и нужнее этих слов в своей жизни я до этого не слышала.
       Я знаю, что у него, как и у всех людей, были недостатки, были качества, которые не нравились его жене и с которыми она пыталась бороться. Не просто так люди, прожившие в браке 25 лет, разводятся. И наверняка было что-то, чего они не смогли друг другу простить. Что стояло или висело между ними, не давая возможности подойти ближе друг к другу. И как бы странно это не прозвучало, но я благодарна его жене, ведь это жизнь с ней повлияла на него, изменило и сделало таким, каким я его узнала. И еще я ей по–женски завидую: она родила от него детей. И мне хочется думать, что она любила его, когда вынашивала их,  рожала и воспитывала. 
               
          Мое нынешнее состояние не дает мне покоя из-за своей незавершенности. Раньше все в моей жизни казалось мне расставленным на свои места и потому понятным. Семья, ребенок, муж, работа,  карьера. И томительное ожидание чего-то безо всякой конкретики.  Теперь же мне этого « чего-то», приобретшего, наконец-то,  вполне для меня  понятные  черты, не хватает. Важного и нужного. Оно близко, но я никак не могу ухватить его. Нет в моей жизни, со стороны могущей показаться  вполне успешной, чувства завершенности. Но я очень хочу этого. А чего хочет женщина, того хочет……. Я ведь знаю, что без Его милости в моей жизни не произошло бы ровным счетом ничего…
          Странное дело, все вроде бы осталось как есть, я просто попробовала рассказать о своей жизни , но ко мне стало приходить успокоение. Чувство это знакомо мне – так бывает, когда завершаешь какое-либо начатое дело. Может быть, и я найду то, чего мне так не хватало?...И моя жизнь станет полной?.. И в ней опять появится смысл…
     Из медицинской карты:
                «… Пациентка Р…, 38 лет, образование высшее, свободно владеет английским, немецким, французским языками, китайский со словарем. Хобби – живопись. Материально и жилищно обеспечена. Родилась в селе, родители алкоголики, отец в алкогольном  опьянении замерз на улице, мать лечилась в психиатрической клинике,узнав о гибели старшего сына в Чечне, отравилась таблетками. Наблюдается сильная привязанность к отцу. В прошлом году развелась с мужем.Имеется дочь 15 лет. В браке прожили 17 лет. Потом были серьезные отношения с мужчиной – ровесником отца. Беременность 8 недель. Оформить отношения официально не успели – мужчина погиб в Израиле при обстреле, не успев узнать, что у них будет ребенок. Нервный срыв, потеря сознания, выкидыш. Суицидальные признаки отсутствуют. Высокая степень ответственности. Первичные ярко выраженные симптомы: тревожность, мысли о незавершенности, попытки отыскать что-то потерянное, упущенное хотя и уменьшились, но еще остались. Присутствует настороженность при большом скоплении людей. Предложенная методика включает в себя прием следующих препаратов…… по схеме….. Пациентке предложено также описывать  на бумаге как можно подробнее посещающие ее мысли, рассуждения, образы, делать самостоятельные выводы.Наблюдаются определенные  литературные способности . Состояние значительно стабилизировалось. Рецидивов в поведении не наблюдается. Рекомендовано посещение спортзала, сауны в лечебных целях, занятия в бассейне, максимальное количество положительных эмоций. Предложенная методика лечения себя полностью оправдывает….»
Сентябрь 2024  -  март  2025 - январь- 2026