Энтропия

Каждое утро течёт бирюза в небе из ветра и пены,
Он неспеша открывает глаза, и упирается в стены.
День, как обычно, идёт на излом слепо, бесследно и мимо
Где-нибудь там, за угрюмым стеклом, в клочьях табачного дыма.
Он не приемлет узоров и форм, только штрихи и наброски
Мысли, идеи, догадки, брейнсторм, время, застывшее в воске.
Сквозь одинокую звёздную синь в зарослях чертополоха
Тихо ведёт свою тихую жизнь тот, от которого плохо.

Он ненавидит свой тающий мир, зыбкие стены морали
Шёлк, органзу, серый твид, кашемир, полосы, взрывы, спирали.
Выстрелы, взмахи, патроны и прах, в тезисы иди диполи.
Плохо, что жизнь упирается в страх, в памятник каменной боли.
Кто-то ошибся, а кто-то сказал, кто-то застыл в эспадоне,
Даже забитый бумагой вокзал медленно тает в ладони.
Всё по бумаге и всё под расчёт даже последняя кроха
Мир распадается, тает, течёт. Тот, от которого плохо.

Он зажигает святой ореол над монолитом и дёрном
Стены и вымытый начисто пол, всё будет залито чёрным.
Он ненавидит другие цвета, он соблюдает осанку,
Чёрная радость до боли сыта, радостью рвёт наизнанку.
Он умывает слезами святых под отголоски альтино
День завершится ударом под дых. Давняя правда. Рутина.
Каждую ночь, за ступенью ступень, где умирает эпоха,
Медленно тянется пальцами в тень тот, от которого плохо.

Тень упирается, воет, зовёт. Падают древние крипты,
Кровью залиты поля и феод, знания и манускрипты.
Серое мясо заполнило сток. Дальше - творения Пруста.
Плохо, что мир бесконечно жесток, а за жестокостью - пусто.
Белая высь, тишина, молоко, капли пленительной фальши.
Резать реальность, как будто, легко, если не знаешь, что дальше.
Призрачный месяц, заточенный клюв, жертва во имя Молоха
Лезет наружу из панциря букв тот, от которого плохо.

Сотни распятых заброшенных дел без проведений и пауз.
У энтропии известный предел - дальше рокочущий хаос.
Бездна еще не изученных снов, хор пресловутых успений.
Пепельный мир не имеет основ - плохо не видеть ступеней.
Плохо возвышенным, плохо святым, плохо разбившимся оземь,
Тем, кто никак не является им. И их миллиардов восемь.
Вырезать, выбросить, перемолоть мудрого и скомороха -
Жадно вгрызается в мёртвую плоть тот, от которого плохо.

Тысячи мертвых гниют на пиру. Мир золотой и пологий,
Лезвие прячется под кожуру выбоин и патологий.
В нитях еще не разрезанных вен поданы медные блюда:
Данте, Вергилий, Паросский Эвен, Моцарт, Сальери, Иуда,
Серп полумесяца, хохот и вой, Альпы и гордые Анды,
Черный, как вязкая сажа, конвой, топот расстрельной команды.
Нищий, богатый, священник и мим в кружеве переролоха,
Будут безжалостно съедены им, тем от которого плохо.

Белые свечи. Багровый жакет. Крошево мелкого струпа,
Воет и пляшет кровавый банкет в сердце гниющего трупа.
Белым стеклом застывает трава. Белая сыпь на морозе.
Плохо всем тем, кто рифмует слова, плохо оставшимся в прозе.
Остекленевшая ржавая цепь, дикая воля мустанга,
Вихри ошибок, горящая степь, ноты последнего танго
Сожраны кости угрюмой тоски, и сценарист, и пройдоха,
Режет на части и рвёт на куски тот, от которого плохо.

Жизнь превратилась в железный протез, небо свела амплитуда.
Плохо всем тем, кто так жаждал чудес, плохо поверившим в чудо.
Плохо давно перешедшим на "ты", плохо вязавшим на пяльцах
Брызги эмоций, потёки мечты, счастье в обугленных пальцах.
Тени прохожего лижут края оттисков светлых и добрых
Тысячи блёклых основ бытия в чьих-то оскаленных рёбрах.
Звёзды разбиты и падают ниц в бездну Лилит и Волоха.
Бьётся в узлах монолитных границ тот, от которого плохо.

Плохо прологу и плохо главе, плохо прикрывшимся тальмом
Всё, что возникло в его голове, стало почти что реальным.
Чёрным окрасились нимб и гало в бело-багоровом покрове,
Мраморный ангел срывает крыло в каплях мазута и крови.
Вычурный мир порождает игла, души качая на рее,
Яркое пламя укрыла зола, пепел почти что не греет.
Лёгкость, экстаз, ренессанс и ампир, яркость безумного бохо,
Держит за горло разрушенный мир тот, от которого плохо.

Взвесив, привычно, все против и за в гранях больного агата,
Он неспеша закрывает глаза, чтобы не видеть заката.
Сотни наречий, ошибки арго, чёрная тень изголовья,
Небытие пожирает его, нежно, и даже с любовью.
В поле далёком поник крестоцвет, небо в багровой сутане.
Плохо, что он не увидит рассвет. Плохо, что утро настанет.
Но, при щербатой угрюмой луне, в зеркале каждого вздоха
Под отражением видится мне тот, от которого плохо.