С годами и горе слаще

После Великой Отечественной войны стояла страшная засуха. Именно тогда вокруг села Александровка, где я прожил первую кошачью жизнь, начали появляться полосы лесозащитных насаждений. В основном это были акации и дубы. Зимой они удерживали снег, летом защищали пшеничные поля от суховеев. Росла там и малина. Горькая, как любовь, которой не суждено было стать ни наградой, ни утешением, любовь, ставшая самым тяжёлым испытанием моего первого хозяина. 
Дом, в котором мы жили, вопреки редким дождям утопал в буйной зелени яблонь. Сами же яблоки всегда были мелкими и кислыми, сколько их не поливай водой из колодца. Рыжеволосый Матвейка всегда кривился, когда глуховатая баба Нина поила его едва остывшим компотом. Она строго грозила пальцем, если несколько долек яблока оставались на дне алюминиевой кружки, и Матвейка пытался накормить этими яблоками меня, пока баба Нина еле передвигалась по двору с вилами, переворачивая с одной стороны на другую свежее пахучее сено. За трухлявым забором паслась Зойка — пятнистая корова со звонким колокольчиком на шее.
Степан вернулся с войны калекой, и с годовалым мальчишкой на руках. Мне и сейчас тяжело вспоминать день нашей встречи, но такое не забывается. Степан подобрал меня в соседней деревне. Я обессиленно лежал у просёлочной дороги, истерзанный стаей голодных собак и палящим солнцем. Надо мной краснели обезвоженные ягоды самой горькой малины на свете, кружил испуганный птенец александровской сойки, и казалось, опускались рафаэлевские ангелы. Если бы не Степан, моя первая жизнь закончилась бы до того, как маленький немецкий мальчонка протянет ко мне руки-веточки и расплывётся в обворожительной тёплой улыбке.
Я не могу назвать Степана счастливым человеком, но и несчастным его назвать нельзя. Он жил ожиданием встречи с матерью Матвея. У него горели глаза, когда он рассказывал бабе Нине о Мари библиотекаре из Кёнигсберга. Он души не чаял в мальчишке, несмотря на то, что не являлся ему отцом. Он читал ему томик Гёте. Тот самый, единственный, уцелевший после пожара в библиотеке, где и свела судьба два одиноких сердца, уставших от войны и потерь.
Но всё было непросто и сейчас, и тогда. Степан передвигался с помощью костыля. Его мучили фантомные боли, кошмарные сны. Его мучило чувство неопределённости, ожидания. Его убивала и воскрешала любовь к женщине, которую не мог полюбить русский солдат, потому что она была немкой. Пусть и антифашисткой, муж которой был казнён гестапо за распространение листовок, но она была немкой. Она говорила на языке врага, пусть и немного знала русский. Степан никогда бы не женился на ней, так он говорил бабе Нине, и в то же время его душа болела только этой женщиной. Его мучило чувство измены, словно своей любовью он предавал память погибших товарищей. 
Степан мечтал. Люди всегда о чём-то мечтают, и обычно им хочется невозможного — изменить прошлое, вернуться назад и сделать то, чего не сделали. Например, поцеловать Мари, не дать ей исчезнуть в роковой вечер, признаться в любви, дать ей свою фамилию и крышу над головой… Но без ноги Степан вынужден был жить в нищете. Ему нужно было думать о дровах, угле, а не об исчезнувшей так же неожиданно, как и появившейся в его жизни, женщине. Да и что он мог ей дать? Разваливающийся дом, на который не хватало сил? Жалкую пенсию инвалида третьей группы? Степан работал на ферме, не покладая рук. Грузил бидоны с молоком, а старый бревенчатый дом с покосившимися ставнями обрастал яблонями.
Каждое 9 мая Степан надевал парадный пиджак с медалями за отвагу и другие достижения, выходил в сад с гармонью, и плакали не только ивы у пруда. Все соседки утирали слёзы, когда он бархатным голосом пел «Тихую ночь». Потом Степан уходил к реке и молча смотрел куда-то вдаль, туда, где солнце опускается за горизонт, туда, где проходит невидимый мост между прошлым и будущим.
Матвей называл Степана «батя». Они не гоняли вместе мяч, но часто ходили вдвоём на рыбалку. Деревенские мальчишки его недолюбливали, обзывали конопатым немцем, и Матвей рос замкнутым. У него не было друзей. Только батя, баба Нина, корова Зойка и я.
Всё изменилось дождливой осенью, когда Степана не стало. Его похоронили со всеми военными почестями, было много людей, приехал даже важный генерал, и в расшитом золотом мундире помогал опустить гроб. С ним была женщина. Бледная, худощавая, в кожаных сапогах и в длинной юбке из мягкого кашемира, поверх распахнутое пальто, как ни у одной из местных доярок. На её лице было написано «Как жалко, что я не успела». Она долго стояла у могилы, глядя куда-то вниз, туда, где мокрая земля поглощает тело человека, которому она доверила самое дорогое в своей жизни — своего ребёнка. Будучи на грани жизни и смерти в хаосе Кёнигсберга, когда уже не стреляли, но в воздухе витал дух войны, и казалось, что будущего нет, Мари не могла предвидеть, что судьба сложится именно таким образом. 
Матвею она была чужой, но он на расстоянии точно почувствовал родственную связь. Это было видно по глазам цвета грозового неба. Такие же глаза были у незнакомки. Глубокие и печальные.
Поздним вечером того дня Матвей попросил Мари почитать ему Гёте и протянул ей тот самый, единственный спасённый, томик стихов.
Руки Мари так тряслись, что она едва смогла открыть книгу. Она обронила её на пол, а потом просто прижала к груди и зарыдала тихими бесконечно уставшими рыданиями.
— Я приехала, чтобы остаться. Я искала тебя все эти годы. Чего мне только стоило тебя найти…
Баба Нина всё понимала. Она слышала сердцем, потому и лица на ней не было от той боли, которую она долгие послевоенные годы делила со Степаном, и горько плакала, когда Мари рассказывала сыну о войне, о том, что простилась с ребёнком во имя его спасения, отдав советскому солдату, о депортации в лагерь для интернированных, об обвинениях в шпионаже, о холодных зимах и проблемах со здоровьем.
Я помню красивые заплаканные глаза Мари, когда она смотрела сквозь оконную раму на разросшийся яблоневый сад, тоже куда-то далеко, словно в прошлое. В то прошлое, где Степану поручено проверить подвал библиотеки, где Мари спасает горящие книги Пушкина и Гёте, где вспыхивает сначала взаимный ужас и непонимание, а потом желание протянуть руку и забыть всё, что происходит снаружи — насилие и мародёрство.
Матвей сразу принял её в свой мир, и яблоки из компота бабы Нины теперь ела она, и даже не кривилась.
Мари осталась жить в советской деревне. Она преподавала немецкий язык. Соседские мальчишки часто приходили к нам в дом. У Матвея появились друзья. Та стена, что была возведена между детьми страхом и недоверием, рухнула.
С годами и малина в лесополосе за Александровкой стала слаще.
С годами и горе слаще, — подумалось мне, но я об этом не мог никому сказать.