История войны у каждого своя

ИСТОРИЯ ВОЙНЫ У КАЖДОГО СВОЯ
Монопьеса

Комната с окном, открытым в цветущий сад, за окном слышны звуки празднования Дня Победы, отдаленная музыка, голоса, радостный смех. Вполоборота к окну в кресле сидит Владимир Иванович, ветеран Великой Отечественной Войны, адмирал в отставке 95 лет, он то смотрит на улицу, то листает фотоальбом на столе. На стенах много фотографий – Владимир, молодой моряк на пирсе военной гавани Кронштадта, групповое фото моряков, Владимир среди них; его жена Арина, балерина в белом платье в партии Сильфиды, старая афиша Кировского театра с ней же; послевоенное фото – Владимир и Арина в день своего бракосочетания, Арина в разных сценических образах, Владимир в морской офицерской форме. В приоткрытом шкафу виден адмиральский китель с множеством орденов и медалей. Владимир Иванович прислушивается к доносящимся звукам, вздыхает.

День Победы… Как же давно все это было, и в то же время, словно вчера. Каждый год 9 Мая после парада мы обязательно встречались с ребятами, вспоминали тех, кто погиб, радовались друг за друга, снова переживали нашу юность… Но теперь (вздыхает), да теперь… я один остался, все мои ушли за последние 20 лет, а я вот остался, (с горечью в голосе) непонятно для чего, уже 95 стукнуло, пора и честь знать, да… (Тяжело вздыхает, глядя в окно.) Последние годы я ещё на парад ходил, ну как, ходил – сын меня возил, мы с ним оба адмиралы в отставке, он чуть пониже, вице-адмирал, (с гордостью) но тоже величина! Уважают, никак без нас не обходилось... (Вздыхает.) И надо же такому случиться, две недели назад операция эта…, не надо мне было соглашаться, ну куда уж дальше-то, и так 95 уже, зачем теперь вшивать дефибриллятор? (С досадой пожимает плечами.) А мне целый месяц и из дома не выйти, сиди тут, восстанавливайся (саркастически усмехается)…

Подходит к окну, пытаясь разглядеть улицу вдалеке, вслушивается в доносящиеся звуки.

Хорошо, что память живёт, но… иногда мне кажется, что это уже другая память – не о войне и страданиях, которые люди перенесли ради Великой Победы, а только о Победе, будто и не было того горя, отчаяния, немыслимых испытаний и бесконечных потерь… Будто бы Победа, это само собой разумеющееся свершение, а миллионы людей, которые сгинули в той войне – просто цифры в энциклопедии… Недавно, в марте, с правнуками вместе смотрели сайты с творческими конкурсами к 9 Мая, и вдруг я увидел… (тяжело вздыхает) в ВК фотоконкурс – собачки… собачки в тельняшках и бескозырках, в солдатских гимнастёрках и пилотках времён войны (голос дрожит от возмущения), вроде нужно было проголосовать за лучшее фото… Это… я даже сейчас не могу подобрать слова, а тогда… Неужели люди перестали понимать, где граница между допустимым и кощунством?.. Я, кажется, очень напугал моих ребяток, с сердцем плохо стало, Зоечка и Ванюша, им хоть и 11 лет, но они молодцы, не растерялись, принесли мне таблетки и воды (грустно улыбается) измерили мне давление, хотели скорую вызывать, да я запретил, какой смысл, от своих мыслей не избавишься, так что же теперь, врач круглосуточно дежурить будет что ли… Но раз уже дошло до такого… собачки в форме, в которой люди погибали за Родину… Я должен рассказать правнукам сам, пока могу! Сыну и внуку специально рассказывать не было необходимости – они и так знали, читали верные книги, принимали всем сердцем нашу боль, мы с ними беседовали о войне, они сами приходили и спрашивали… (Недолго молчит, задумавшись.) И в школе их тогда воспитывали, а не просто давали знания, да и разве это школа теперь (с досадой машет рукой), так, сфера услуг…
Но ведь нужно потренироваться как-то, ведь и неловко рассказывать, вроде хвастаешься, что вот, всё стерпел, прошёл, спасал людей, воевал за родной Ленинград, за родную землю, (сжимает руку в кулак) бил фашистов… Но ведь надо, надо передать им те чувства, живые, настоящие, они поймут, я знаю!

Молчит некоторое время, смотрит на фотографию своей жены на стене, вздыхает.

Ах, Арина, родная моя… Как же ты так, раньше меня упорхнула, а я…, что же теперь… Видишь, вот нужно мне рассказать, да не знаю, как… (Вдруг радостно улыбается.) А! Вот как можно сделать… Буду сейчас вспоминать с тобой вместе, любимая моя… Если не решусь им рассказать сам, потом они посмотрят эту запись.

Достаёт из шкафа штатив, закрепляет на нём камеру, слегка разворачивает кресло, чтобы лучше видеть фотографию Арины. Надевает адмиральскую форму, причёсывается перед зеркалом, поправляет ордена, потом настраивает и включает камеру, садится.

История войны у каждого, кто ее пережил, своя и, вместе с тем, одна для всего народа, также, как Великая Победа – одна на всех. И оглядываясь на прожитые годы, ярче всего вспоминаются именно эти 4 страшных года - не жизни, а бесконечной борьбы, потерь, труда, отчаяния и надежды, ведь без надежды невозможно выжить и победить. На долю Ленинграда пришлись самые беспросветные 872 дня среди ежедневного ужаса и медленной мучительной смерти, когда, казалось, невозможно уже надеяться… но – город жил! Люди жили вопреки всему, защищали город, поддерживали друг друга, работали для фронта, для Победы, продолжая верить и надеяться. В отрезанном от мира городе нитью, связующей горожан с жизнью, оставалось только радио – музыка и живые голоса ленинградских дикторов, писателей, композиторов и ученых придавали сил, приглушая страх, тоску и горе, а удары метронома, словно бьющееся сердце, отмеряли ритм жизни…  Балтийский флот с первого дня блокады разделил судьбу великого непокорённого города над Невой, оставшегося навсегда символом мужества и стойкости людей, обречённых на смерть.
Я расскажу одну из многих историй войны - историю обычного советского парня, ленинградца, моряка, который тоже мечтал о светлом будущем, о счастье и любви…

Владимир Иванович задумывается, его взгляд все время возвращается к фотографии Арины, он открывает альбом со старыми фотографиями.

Мы встретились ранней весной - я увидел ее впервые на сцене Ленинградской филармонии, Арина танцевала, нет, она порхала! Как фея, сказочное видение, в которое невозможно поверить… Я посещал все ее спектакли, и однажды, наконец, дождавшись после выступления, осмелился пригласить на свидание. Мы встречались каждый вечер, гуляли по городу до рассвета и не могли наговориться. Весна распустилась жарким маем, а потом, в начале июня, наступила долгожданная пора волшебных белых ночей…
Тогда, июньским вечером 1941 года мы с Ариной гуляли по набережной, любовались закатом над Петропавловской крепостью, и я решился перед отбытием на новую базу Балтийского флота признаться ей в любви – (улыбается) ах, молодость! Я был такой восторженный, безумно влюблённый, а моя Арина казалась мне настоящей Сильфидой, воздушной, неземной… Я сделал своё признание самым романтическим образом, сказал, глядя в глаза моей любимой, что для меня серый и унылый мир вокруг сияет и преображается только, когда она рядом, а потом сообщил ей, что мне придется в ближайшую неделю уехать в Таллин, потому что там теперь будет штаб Балтийского флота.
Помню, как Арина сначала вся зарделась от радости, но после сообщения об отъезде, слегка загрустила, её нежный голосок чуть дрогнул, когда она ответила:
– Володя, а как же… ведь у меня выпускной спектакль скоро, у нас уже 22 июня будет генеральная репетиция, а 25-го премьера, представляешь, на сцене Кировского театра! Я думала, ты придёшь…
Потом она вздохнула, робко посмотрела на меня и смущенно сказала:
– А… надолго? Я не могу представить, что буду смотреть на закаты и рассветы без тебя, когда мы вместе, мир вокруг наполнен светом и радостью, а когда тебя нет, он пустой и сумрачный…
Мне казалось, у меня за спиной крылья выросли! И я решил не останавливаться, и уже прояснить все вопросы до конца, взяв её руки в свои, спросил:
– Правда?!... Любимая, я не собираюсь быть без тебя! Наоборот – я хочу всю жизнь быть вместе с тобой, а после вынужденной разлуки, мы будем рассказывать друг другу, как невозможно тяжело и скучно жили, когда были врозь...
Арина улыбнулась мне, а я продолжал:
– Арина, ты выйдешь за меня замуж? Ты будешь ждать меня в Ленинграде?
Арина вся радостно вспыхнула, глаза её сияли, когда она сказала:
– Да, выйду, да, буду ждать!
Помню, как подхватил её на руки и закружил, повторяя:
– Моя невеста! Моя волшебная мечта!

Владимир Иванович улыбается, и некоторое время сидит молча. Потом, вздохнув, продолжает.
 
На нас оглядывались прохожие, но мне было всё равно – Арина счастливо смеялась, потом обняла меня, и, обведя взглядом небо и реку, звенящим от восторга голосом сказала:
– Володя… Сегодня особенная ночь, посмотри – вокруг все золотое! И небо, и волны Невы… Мне кажется, что такой ночи никогда больше не будет в нашей жизни…
И в эту секунду, мне показалось, словно тень пролетела над нами…, но я не мог позволить моей невесте сейчас грустить:
– Ну что ты, любимая…, - сказал я, - в нашей жизни будет еще много волшебных золотых ночей! Мы вместе, а впереди у нас только счастье.

Владимир Иванович снова замолкает, опустив взгляд на фотоальбом, листая страницы и вздыхая. Потом поднимает голову и смотрит на фото Арины.

Войну мы с Ариной встретили врозь… Объявление по радио сначала не доходило до сознания, была только одна мысль: как это может быть? И только позже сердце охватил холод, и мир вокруг застыл на минуту… следующая страшная мысль - и что теперь, что будет дальше?..
Я писал ей письма, не зная, дойдут ли они – в начале июля враг уже захватил Ригу и тогда же начались авианалёты на Ленинград и быстрое наступление на Таллин… Я сходил с ума от тревоги и за нее, и за родителей, я хотел, чтобы все мои дорогие люди покинули город и уехали, пока не пройдет опасность – всё еще не верилось, что этот кошмар прочно и надолго вошёл в нашу жизнь, потому что так не может быть... И вот, к концу августа стало ясно, Таллин будет взят врагом. А 28 августа началась эвакуация Балтийского флота обратно в Кронштадт, с собой мы забрали и всех гражданских, кто хотел уйти от немцев – всего утром из порта вышли 225 кораблей, военных из них было 151, (тяжело вздыхает) так начался Таллинский прорыв… (Дрожащими руками перебирает фотографии, выбрав одну, показывает её перед камерой.) Это мои друзья, наша группа в мореходке, мы вместе поступили на службу в Балтфлот в 1940 году…

Владимир Иванович на секунду прикрывает глаза, потом проводит рукой по щеке, незаметно смахивая слезу.

Юнкерсы появились сразу, еще в порту, они налетали, не переставая, бомбы и снаряды береговой артиллерии падали, словно крупный град… Волны вокруг нас горели, многие корабли были повреждены, но мы прорвались, и вышли из порта – вышли на минное поле... Даже тральщики не могли защитить корабли – мин было слишком много, под огнём они хорошо были видны, в воде на разной глубине огромные черные шипастые шары, приходилось отталкивать их шестами от борта. Я видел, как на одном из сторожевых кораблей парень прыгнул в воду и отталкивал мину руками… Видел, как подорвался на мине и затонул первый корабль, ледокол, за ним тральщик и эсминец, потом транспорт с гражданскими, и ещё, ещё и ещё… А над всем этим горящим адом продолжали пикировать немецкие бомбардировщики.
Мы уже не думали ни о чём, мы прыгали в воду и пытались спасти хоть кого-то, невозможно смотреть, как на твоих глазах гибнут люди, этому нас никто не учил заранее… Тогда впервые я почувствовал ту ярость, о которой поется в «Священной войне» – желание идти на смертный бой, лишь бы уничтожить тех нелюдей, кто позволил себе творить такое!..

Он тяжело прерывисто дышит, не в силах справится с нахлынувшими эмоциями. Пауза. Владимир Иванович, отдышавшись, продолжает.

Мы рвались дальше, к своим, и вот 29 августа мы вышли к Кронштадту – погибли 62 корабля и почти 12 000 человек, и военных, и гражданских. Из воды удалось спасти только около 9 500 человек. Из моих друзей погибла треть...
Их братская могила далеко, на дне моря, даже некуда принести цветы, но можно по старой традиции моряков пустить по волнам венки, в память о героях и жертвах Таллинского прорыва…

Владимир Иванович замирает на минуту, вглядываясь в лица своих давно погибших друзей. Потом откладывает фотографию, берёт стакан с водой со стола, запивает таблетку, снова садится.

Я не ждал, что Арина меня встретит, она не могла знать, когда мы вернёмся в Кронштадт, и вернёмся ли… Но там на пирсе Военной гавани Кронштадта, 30 августа, я вдруг увидел её позади толпы женщин, часть которых счастливо обнимали своих мужей, другие еще сохраняли надежду их увидеть, а остальные уже поняли, что не увидят никогда... Радостные возгласы и глухие стоны отчаяния перемешивал налетающий порывистый ветер и разносил над водой.
И тогда я увидел её, мою Арину, хрупкую, поникшую, бледную с залегшими под глазами тенями, с бессильно опущенными руками – и вот, она тоже увидела меня, пошатнулась и прошептала только одно слово: живой…

Владимир Иванович снова замолкает, глядя на фото Арины.

Мы бежали навстречу друг другу, проталкиваясь через толпу, и когда она оказалась в моих объятиях, я, помню, как стал целовать её лицо, стирая постоянно набегающие слёзы, и спросил:
– Любимая, родная моя… Как же ты узнала, что сегодня я вернусь?
Арина улыбнулась сквозь слёзы:
– Я не знала… люди говорили, что вы должны уйти из Таллина 26, 27 или 28, потому что там уже немцы, и будете здесь через день-два…, если прорветесь... я приходила сюда каждый день, просто стояла и ждала тебя...
И несмотря ни на что, это её признание окутало меня таким теплом и нежностью, что на минуту я забыл тот ужас, что пережил по пути сюда, в родной Кронштадт. Я провёл рукой по её щеке, стараясь передать ей всю силу моей любви и сказал:
– Родная моя, счастье мое…
А Арина ладошками прижала мою руку к своей щеке и улыбнулась.
Мы ушли с пирса, я оглядывался вокруг – окна домов заклеены крест-накрест, на улицах строятся доты, вдалеке, над Ленинградом, видны аэростаты заграждения, слышны звуки авианалёта. Плечи Арины слегка подрагивали, я снова обнял её, и, чтобы подбодрить сказал:
– Да, война… Мы с тобой и представить такого не могли… но что же, значит, мы пройдем через это. Не плачь, родная, нам нужно быть сильными, главное, мы с тобой вместе, мы всё преодолеем.
Арина доверчиво посмотрела на меня, потом вокруг, и, наклонив голову, прижалась ко мне. Тогда мы, конечно, ещё не знали, что именно предстоит нам пережить, скольких близких потерять…, (голос слегка дрогнул) но мы знали, что сделаем всё, что сможем, и для людей, и для Родины.

Он смотрит в окно, где всё еще слышны праздничные звуки и весёлый смех, перед ним на столе лежит довоенная фотография, он машинально гладит её пальцами. Раздаётся звонок мобильного телефона, Владимир Иванович ставит камеру на паузу, берёт со стола телефон, отвечая на звонок:

Да, здравствуй, Серёжа… (Улыбается.) Спасибо! Спасибо, сын, и тебя с Днём Победы! … Я нормально, даже хорошо, не волнуйся. Как прошёл парад, твои курсанты все были?.. Вот оно что… значит, боятся тебя, вице-адмирал, хоть ты и в отставке, уважают. А кто из молодёжи, из контр-адмиралов был? А, замечательно! Спасибо, спасибо, значит, помнят меня… (Снова улыбается.) А вы с Галинкой когда придёте, а Костя с Верочкой придут, успеют? Да, я понимаю, у них служба, конечно… Знаешь, я до сих пор жалею, что Костя выбрал не море, а небо… Ну что же сделаешь (вздыхает, но потом бодрым голосом) … Так жду вас сегодня, мои дорогие, да, да, до встречи…

Некоторое время с улыбкой стоит у окна, потом кладёт телефон на стол, задумчиво перебирает фотографии и газетные вырезки, снова тяжело вздыхает, включает камеру, садится.
 
Первая военная осень принесла отчаяние и горе, приходили похоронки на друзей и родных, по радио сообщали о новых боях и отступлениях, случилось то, во что никто поначалу не верил – немцы подошли к Москве. А Ленинграду та осень принесла блокаду… В городе проверяли, сколько осталось провизии, лекарств, топлива, все ленинградцы после работы шли в ополчение, строили заграждения, разгружали грузы в порту, а ночью гасили на крышах зажигательные бомбы. Мы стали привыкать, мы просто жили, среди кроваво-пепельных закатов и рассветов просто жили, уже не задумываясь о будущем, и ярость, которую познали мы с друзьями в первом бою, постепенно воспламеняла сердца остальных людей, мы все хотели одного – уничтожить врага, чего бы это ни стоило…

Пауза. Владимир Иванович задумчиво полистав альбом, снова смотрит в камеру.

Осенью 1941 года мы, моряки-балтийцы работали вместе с ополченцами на укреплениях. На улицах Ленинграда уже было много поврежденных домов, остановился транспорт, люди после работы шли разгружать грузы, строить укрепления города, противотанковые ежи, устанавливали на памятники защиты. Звуки сирены, канонады, авианалётов и взрывов стали уже привычными.
В один из дней я получил известие, что мой друг детства погиб под Москвой… Помню, как окрепла моя решимость ехать на передовую, я должен был что-то делать, служить Родине с оружием в руках! (Эмоционально жестикулирует.) Все мои сверстники ушли на фронт и… многие уже погибли в бою, умирать не страшно, когда за правое дело, за свою землю, за свой народ - я знал, что смогу, и рука моя не дрогнет, а если приведётся погибнуть, то так, чтобы врагам страшно стало!
Я поделился с друзьями своими мыслями, и тут же услышал, что почти у каждого уже кто-то погиб: у Серёги друг под Минском, у Вани под Мурманском, у соседей Андрюхи старший сын под Ровно, а у Сашки брат под Киевом…
Тогда все заговорили разом:
– И я хочу на фронт!.. И я… Я тоже…
Помню, Иван тогда осадил нас всех одной фразой, с которой нельзя было поспорить:
– И я хочу на передовую! Но без приказа нельзя, вы разве забыли, мы на службе, мы моряки!
Наш старшина, увидев, что мы бросили мешки, подошёл к нам, чтобы сделать строгий выговор, но услышав, о чём мы говорим, тяжело вздохнув, сказал:
– Ребята… я тоже хочу, всей душой хочу своими руками давить гадов – мою сестру со всей семьей сожгли под Витебском… Но Ваня прав, мы на службе, а она бывает разная, и всякая служба Родине нужна. Кто будет сейчас крепить оборону города, строить укрепления, защищать гражданских? Мы нужны здесь. И мы будем стоять насмерть. А когда прогоним врагов отсюда – тогда пойдем гнать их до самого Берлина! Никогда война не обходилась без русского флота, моряки всегда бесстрашно шли в бой и на море, и на суше, и побеждали или умирали за победу с любовью к Отчизне в сердце – враги навсегда запомнят наши бескозырки и бушлаты!
Мы всегда очень уважали его, он с первого дня готовил нас к достойной службе, а теперь готовил нас к войне… он погиб ещё до снятия блокады, там, на берегу Тосны, прикрыв собой нас с ребятами…

Владимир Иванович на минуту склоняет голову в память о своём наставнике.

Через несколько дней был получен приказ по Балтийскому флоту о формировании мобильных групп морской пехоты для соединения с основными частями армии и совместной обороны Ленинграда непосредственно на линии фронта. Вот так и исполнилось наше горячее желание, настало наше время.

Пауза. Владимир Иванович перебирает фотографии и газетные вырезки.

До линии фронта мы часто добирались пешком, шли днём и ночью десятки километров с вещмешками, винтовками, лентами патронов крест-накрест через грудь, ручными гранатами. Каждый раз прощаясь с Ариной я не знал, увижу ли ее снова, а она уже не плакала, просто обнимала меня с покорным отчаянием и шептала: только вернись, вернись живым…

Пауза. Владимир Иванович тяжело вздыхает. Продолжает торжественно и проникновенно.

Когда сейчас вы приходите на мемориалы Зелёного пояса Славы – Невского, Ораниенбаумского и Ивановского плацдармов, Шлиссельбургского десанта, Пулковского рубежа,  Синявских высот, мемориалы Ладоги – помните, это не просто места битв, места подвигов… там каждый шаг пропитан кровью, там… до сих пор в шуме ветра слышны предсмертные хрипы тех, кто отдал свои жизни за то, чтобы мы могли жить дальше, чтобы вы могли родиться и радоваться мирному небу… Об этом хорошо знают те, кто после войны много лет подряд приходил туда оплакивать своих родных и любимых – та земля залита слезами матерей и отцов, сестёр и братьев, вдов и сирот…

Владимир Иванович снова замолкает, перебирая фотографии и перелистывая страницы старых газет и энциклопедий. Наконец, он находит нужные страницы.

Вот эти документы… это свидетельства самых страшных дней, что только могли пережить люди среди невероятных физических и моральных мучений, и не просто пережить, но ещё работать для фронта и Победы, заботиться о других, учиться и снова работать для будущего, надеясь, что оно всё же будет…

Владимир Иванович на минуту снова прикрывает глаза, держа в руках несколько фотографий – его с родителями, и Арины с её родителями. Продолжает с глубокой печалью и горечью.

Уже первая блокадная зима унесла много жизней… Люди умирали от голода, лютого холода и болезней. Еды не просто не хватало, ее не было – мизерная норма хлеба из муки, перемешанной с опилками, едва поддерживала уходящую медленно жизнь. Мои родители навсегда остались в снежном январе 1942 года, родители Арины еще увидели ту весну, но до 1943 года не дожили... Мы старались, как могли поддерживать своих родных, отдавать им свои пайки, но они не позволяли нам этого делать, они хотели только одного, чтобы жили мы… Арина выступала на сцене, через силу, скрывая горе и боль, превозмогая страшный голод, а после концертов ухаживала в больнице за ранеными и больными, гасила зажигалки на крышах, вместе с другими девушками обходила квартиры, проверяя, где еще есть живые люди. Вторая блокадная зима почти опустошила город, часто люди умирали дома и тела их лежали в простывших насквозь комнатах, а многие умирали на улице, теряя силы и, словно засыпая – на лавках или в сугробах…
Когда я возвращался с передовой, мы встречались с Ариной на нашем любимом месте, напротив Петропавловской крепости – она плакала от счастья и горя одновременно, рассказывала, мне, что пережила за время моего отсутствия; то, что пережил сам, я старался ей не рассказывать…

Пауза. Владимир Иванович снова глядит на фото Арины, на минуту склоняет голову, словно от непосильных воспоминаний, потом вздыхает и продолжает, глядя в камеру.

Помню, в один из последних декабрьских вечеров 1942 года мы снова стояли напротив Петропавловской крепости, нас окружали разрушенные дома, истощённые люди тенями медленно двигались по улицам, очереди за водой на льду Невы не иссякали даже ночью, и всюду люди с саночками, на которых кто-то вёз воду, а кто-то завернутые в простыни тела своих родных…
У Арины на щеках ещё блестели слёзы, она всё обнимала меня, сама не своя от счастья, что я снова вернулся живым. Я прижимал её к себе и шептал ласковые слова, и счастье наполняло меня, потому что даже среди ужаса войны, даже потеряв родных, я был не один – со мной была моя Арина, моя любовь и надежда.
Но вот она посмотрела на меня серьёзно и грустно и сказала:
– Володя… родной мой, я боюсь, что мне сил не хватит, не могу смотреть на это… Сегодня мы проверяли один дом, мне достался 5 этаж, я еле поднялась, такие долгие пролеты у лестницы, а потом… в трехкомнатной квартире живой была только 2-х летняя малышка… и … пятеро мертвецов в разных комнатах… если бы я не пришла, она бы скоро умерла, я отнесла ее в больницу. Это выше человеческих сил, как же это можно…
И Арина так горестно вздохнула, что у меня сердце защемило от жалости. Чем я мог её утешить?.. Но всё же постарался, нежно сказав:
– Любимая моя, этой малышке ты подарила новую жизнь, ты, словно волшебница, появляешься там, где горе, и озаряешь тьму своим светом…
Она на мгновение улыбнулась мне благодарно, но потом снова горестно вздохнула:
– А на прошлой неделе умер соседский мальчик, ему было 5 лет, я часто заходила к ним, его мама отдавала ему часть своего хлеба, и, почти без сил сама, играла с ним, читала ему книжки, но он умер, умер от пневмонии. Она долго не давала его забрать, сидела, обняв и пела ему колыбельную… Я захожу к ней каждый вечер, но… она так же сидит, тихо поет колыбельную и смотрит на свои руки – Володя, это так страшно, пустые руки матери…
Тут она уже не удержалась, и начала всхлипывать. Я вдруг понял, что моя хрупкая и нежная Арина ежедневно сталкивается с такими вещами, к которым никто и никогда нас не готовил, но… она, не жалуясь, шла туда, где была нужна и делала то, что было необходимо людям, она действительно, не задавая вопросов старалась принести пользу и сделать эту страшную реальность чуточку светлее. Моя волшебница, моя любовь. Я стал греть её ладошки своим дыханием:
– Арина, любимая… Мы должны быть сильными, ради нашего будущего, ради памяти наших родителей, ради спасения людей… Тот, кто теряет надежду – уже проиграл.
Она сказала печально:
– Одна смерть кругом… Володя, я уже не боюсь ничего, что же может быть страшнее того, что мы видим каждый день. Но дети… В их жизни не должно быть этого!  На днях в больнице мы устроили новогоднюю елку для деток, хотелось им дать хоть немного света и радости, и они радовались такому простому волшебству! А потом стали загадывать желания Деду Морозу… Они не просили подарки… они просили, чтобы он вернул обратно их родителей и родных, умерших от голода или убитых на фронте…
И тут моя Арина тихо заплакала. Я готов был отдать всё на свете, только бы она снова могла просто радоваться жизни! Дикая волна гнева поднималась во мне по отношению к врагам, которые отняли у нас наши надежды, нашу юность, наших родных… Но нашу Родину мы им не отдадим, никогда.
Я снова попытался утешить Арину, вдохнуть в неё силы и надежду:
– Родная, это время такое, время испытаний и горя, но и это пройдёт… мы всё переживём вместе. Посмотри, сейчас перед нами седое небо – но оно снова станет золотым, и впереди у нас будет только счастье…
Арина прижалась ко мне, нежно и доверчиво глядя в глаза.
И этот её взгляд я помнил каждую секунду жизни, когда был вдали от неё, когда был в опасности – я знаю, это её безграничная любовь и вера спасли меня.

Владимир Иванович некоторое время сидит, глядя в глаза Арины. Потом достаёт из оставшихся альбомов ещё фотографии и разворачивает дальнюю стопку газет со статьями и фотографиями о мемориалах блокады –мемориал Пискарёвского кладбища, Монумент героическим защитникам Ленинграда, Памятник детям блокадного Ленинграда, Мемориал «Разорванное кольцо», Монумент «Цветок жизни». Его руки слегка дрожат, когда он разворачивает еще одну статью и страшные фотографии из блокадной хроники: опустевший город, истощенные женщины и подростки у станков на заводе, умирающие от голода дети в больнице и тела людей на снегу. Он снова садится перед камерой.

Наш северный город не сдался врагу, от боли не дрогнул гранит –
Он тени замерзших людей на снегу все годы печально хранит…
Он помнит, где каждый тогда умирал, но смертию смерть победил –
Цветы устилают их мемориал среди бесконечных могил…
Спасителей выживший город встречал, крик радости смолк на губах –
Свет бледного солнца тихонько дрожал в застывших навеки глазах…
И мы не забудем отважных людей, которым дал вечный покой
Среди неприступных гранитных камней прославленный город-герой.

Почему же даже сейчас, спустя многие годы, проходя по улицам величественного города Петра, я вижу бледные тени, которые медленно бредут среди толпы, бессильно передвигая ноги, и падают, падают, оставаясь неподвижно лежать, глядя в затянутое пеплом небо… Такое невозможно забыть никогда!

Владимир Иванович сидит, тяжело дыша, потом идёт за водой, снова принимает таблетку, смотрит на часы, что-то прикидывает в уме, садится перед камерой.

Две блокадные зимы Ленинград пережил только благодаря узкой дороге по льду Ладожского озера, которая постоянно простреливалась немцами, и днём, и ночью. Каждый рейс по ней был подвигом, и шофёры знали, что каждый выезд может стать последним, но никто не отказывался – приговоренному городу жизненно важна была любая малость: лекарства, продукты, топливо, боеприпасы, а из города пытались эвакуировать людей… но многие остались навсегда подо льдом Ладоги…
Утро 18 января 1943 года было обычным, к близкой канонаде и реву авиации мы давно привыкли… Но вдруг обычную трансляцию радио прервал чей-то срывающийся голос: Товарищи! Товарищи… – блокада прорвана! Фашисты отступили… Шлиссельбург освобожден! Наши уже здесь… (Волнуется, голос становится громче). Это было просто нереальное ощущение счастья! Будто уже всё позади, больше не будет ужаса и горя, будто всё кончилось… Пусть это чувство длилось недолго, но оно придало нам новых сил, потому что и правда – смерть отступила от города.  Новая, сухопутная «Дорога жизни» к Большой земле длиной 33 километров была проложена за 19 дней под непрекращающимися обстрелами – эту дорогу вместе с железнодорожниками строили и воспрянувшие духом ленинградцы. Дорога продержалась до полного снятия блокады города, до которого оставался еще год –
27 января 1944 года мы с Ариной вместе с тысячами людей стояли на Марсовом поле и смотрели на невероятное чудо – салют с фейерверком в честь полного освобождения Ленинграда!

Он встаёт у окна и жадно вдыхает весенний свежий воздух, машет рукой кому-то на улице, улыбается и кивает. Снова садится.

В начале февраля 1944 года я простился с Ариной… Из Кронштадта мы уходили с родным Балтийским флотом бить фашистов, гнать врага далеко за пределы нашей страны, уничтожить «коричневую чуму» и очистить мир навсегда.  Мы били врага на море и на суше, шли с сухопутными частями, высаживались с десантом на флангах и в тылу - летом и осенью мы освободили Карелию и Прибалтику, а уже в конце зимы и следующей весной мы вышибли немцев из Восточной Померании и Пруссии, и взяли Кёнигсберг, Фишхаузен , Пиллау, освободив побережье Балтийского моря от врага. Но добивать разрозненные остатки немецкого флота, укрывшегося на дальних балтийских островах нам пришлось даже после того, когда над Берлином уже реяло Знамя Победы…

Пауза. Владимир Иванович снова смотрит на фото Арины.

В эти последние дни войны я безумно тосковал по Арине… Вспоминал каждый миг с ней, видел, как она порхает по сцене, словно воздушная Сильфида, видел, как её волосы золотятся на солнце, слышал её голос… Мечтал коснуться её… (его голос замирает на миг, он продолжает слегка дрогнувшим голосом). Мечтал о том времени, когда мы будем вместе и никогда больше не разлучимся…

Недолгая пауза.

Летом 1945 года, мы взяли направление на Берлин. Продвигались через разрушенные немецкие города, и мысль: «Это вам за Ленинград!», часто посещала меня тогда, хотя никакой ценой нельзя измерить страдания нашего народа, людей, лишившихся всего и прошедших через настоящий ад… В сентябре мы, наконец, пришли в столицу поверженной Германии. Я увидел полуразрушенный город и кучки голодных немцев на улицах, толпящихся возле наших полевых кухонь, но видел в этот момент свой израненный Ленинград и людей, умирающих от голода… Волна ярости снова накрыла меня, пока я не вспомнил других немцев, бывших узников освобожденных «лагерей смерти», которых мы видели недавно – они тоже боролись по мере сил с фашизмом, который зародился на их земле, они пытались остановить его и знали, что, возможно, идут на смерть… Тогда меня отпустило.

Пауза, Владимир Иванович сидит, задумавшись, перебирая газетные вырезки, находит одну, продолжает.

Я был участником парада Победы союзников у Бранденбургских ворот, который принимал сам маршал Жуков! Это было очень зрелищно - сводный полк наших войск возглавлял парад, а завершали его наши новейшие танки… Я видел досаду на лицах союзников, их сводные полки шли в середине парада, я видел, что для них та война была просто, как говорится «военная кампания», к которой они присоединились, когда увидели, что наша армия перешла в наступление и прошла половину Европы, и только для нас та война была вопросом жизни и смерти.

Он встаёт, взволнованно ходит по комнате, немного успокоившись, снова садится.

В октябре 1945 года я вернулся в Ленинград. Мы с Ариной поженились в тот же день, а вечером на нашем любимом месте напротив Петропавловской крепости снова стояли, глядя на закат. Вокруг, в разрушенном городе уже начались восстановительные работы, оживлённые люди заполняли улицы. Я помню, как обнял её и спросил:
– Помнишь, ты сказала тогда, что никогда больше в нашей жизни не будет такой волшебной золотой ночи? Посмотри же теперь, любимая моя, родная моя – для меня эта ночь самая волшебная на свете, ведь сегодня ты стала моей женой!
Арина счастливо улыбнулась мне, и её глаза сияли, когда она ответила:
– Да, да! Она золотая и волшебная, еще ярче и прекраснее той!.., - потом она продолжила с некоторой печалью, - Володя, неужели мы все это пережили… Иногда мне казалось, что это страшный сон, и я проснусь, а всё, как раньше – и все живы, а мы снова беззаботные мечтатели, которые не знают ничего, кроме радости, и открыты будущему, счастливому будущему…
– Да, родная, - твёрдо ответил я, - мы всё пережили, а все наши любимые и дорогие люди живы, живы в нашей памяти – мы будем жить за них всех, а впереди у нас, только счастье!..

Пауза. Владимир Иванович сидит в кресле, обводя взглядом разложенные на столе фотографии, потом его взгляд снова останавливается на фото Арины. Через минуту он, вздохнув, смотрит на часы и начинает собирать фотографии в альбом. Но, спохватившись, снова включает камеру и садится в кресло.

Да, мы пережили всё, и самое удивительное, что мы нашли в себе силы – нужно было бороться, и мы боролись, нужно было через боль и потери идти вперёд, и мы шли… Было время ярости и гнева, и мы стали сильными и твердыми ради великой цели – Победы над врагом, но это время навсегда оставило в душе выжженный след... (Выпрямляясь в кресле, громким голосом). Мы – последние… последние живые свидетели великой эпохи и беспримерного подвига советского народа в борьбе с фашизмом, в которой наша страна потеряла более 25 миллионов человек, 25 миллионов жизней… а сколько осталось вдов и сирот, безутешных матерей, разрушенных сел и городов… И мы помним, это невозможно забыть никогда!
Но теперь мы уходим…, уходим один за другим, и мы оставляем вам, живущим сейчас под мирным небом, вам, полным надежд и счастливых ожиданий свой завет – помните нас, помните то, что мы пережили, помните не только радость Победы, но и горечь потерь и неизбывной людской скорби, перечёркнутые войной и разрушенные судьбы, помните всегда и научите детей помнить, потому что, если забудете, все повторится…

Некоторое время он сидит молча, потом убирает камеру и штатив в шкаф, убирает со стола альбомы и газетные вырезки, становится напротив фото Арины.

Любимая моя… (смахивает слезу), мы ведь прожили с тобой хорошую жизнь, и счастья было тоже много – наша любовь… Потом родился наш сын, наша гордость и радость! Я помню, как ты, моя воздушная Сильфида, стояла на ступеньках больницы, изо всех сил прижимая к себе слишком большой для тебя сверток в сером одеяльце (улыбается), а наш сын, наш Серёжка, таращился на мир вокруг такими удивленными серыми глазами... А потом, через тридцать лет, он принимал ноющий свёрточек у своей Галинки, и снова на ступеньках больницы я смотрел в удивленные глаза рождённого под мирным небом человечка, нашего внука Константина… А потом, спустя ещё годы, случилось новое чудо – на свет появились наши правнуки… Не каждый ведь может похвастаться тем, что дождался и вырастил правнуков, а мы с тобой смогли… (вздыхает, задумавшись). Война… Сколько разрушено судеб, сколько жертв… Но мы научились острее ценить то, что нам осталось, находить радость в малом, беречь друг за друга и строить новую жизнь для тех, кто останется после нас. Я прошёл долгий путь, и в самое страшное время, и в самое счастливое мы были вместе, а теперь… (дрогнувшим голосом, глядя на фото Арины) я просто жду, жду встречи с тобой…
 
Подходит к окну, выглядывает на улицу. Вдруг, улыбается и машет приветственно рукой.

Ну вот, дождался, идут мои дорогие. (Поворачивается к портрету Арины.) Родная, все идут, и Сергей с Галиной, и Костя с Верой, и наши правнуки, такие нарядные, с цветами, а Ванюша с Зоечкой аж подпрыгивают от эмоций после парада… Слава Богу, жизнь продолжается.