Великий инквизитор

«Завтра я сожгу тебя. Dixi.»
— Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»


Он видел всё: как мёртвое дыханье
вернулось в плоть — и как толпа, почти
забыв себя, склонилась в почитании
Явления чуда — но на миг; и в послушании
Он перст воздвиг — и вот толпа молчит.

В сводчатой тьме, где камень служит власти,
он долго смотрит, взвешивая мысль:
с того мгновенья все здесь — соучастны
разучиваться слышать Слово — его страсти,
что вынести едва способен Мир.

Ты дал нам выбор — тем нанёс нам оскорбленье.
Свобода — не венец, а бремя под сапогом.
Она ломает спины, а не крылья; тяготенье
нести себя без внешнего решенья —
и выбор стал для нас немыслимым клеймом.

Ты отверг хлеб — и потому хлеб стал нам богом.
Ты не солгал — и потому мы лжём.
Ты чудо снял — и человек, ослепнув, за порогом
из грязи лепит тысячу чудес, где эпилогом —
не быть наедине с тем, что Ты назвал Любовь.

Ты верил в Волю — но воля есть удел немногих.
Нам ближе — упразднение вины.
Не истина — а разрешённый грех в итоге,
не путь — прощение для всех убогих,
и страх — как тяжесть маски, снятой изнутри.

И вот мы приняли тот меч, что Ты отверг здесь,
не из величия личного — лишь из презрения
к той слабости, что миру мстит за собственную спесь
и немощь, называя это правдой. Днесь
она не выдвигает истин для сомнения.

Мы знаем: мстящая обида — вот закон,
из неё — свобода, равенство и братство,
из неё — и приговор, и право быть судом,
и бунт — бессилие пред бытием,
и пепел после — утверждение святотатства.

Да, Ты молчишь. Но в Твоём молчаньи — обвинение.
И потому достаточно произнесенного из пустоты:
если и был на свете кто достоин костра и тленья,
если и был еретик, опасный и предельный —
то это, Господи, был только Ты.