Делюсь прочитанным. Потрясающая история!

ОНА ДУМАЛА, ЧТО НЕСЕТ СВОЙ КРЕСТ, А ОКАЗАЛОСЬ — СТРОИТ СЕБЕ ПЬЕДЕСТАЛ (История, которая лечит обиженное сердце)

Ночь в палате интенсивной терапии стояла густая, как сукно.

Слышно было только, как за стеной, в сестринской, мерно капает вода из крана, да где-то далеко, на пределе слуха, сипло дышит аппарат искусственного дыхания, отсчитывая чужое время.

Анна Петровна лежала на спине, чувствуя, как тело её становится чужим.

Сперва онемели ноги — словно их укрыли ледяным одеялом, затем холод подполз к груди.

Но страха не было. Была лишь странная, звенящая легкость, будто кто-то развязывал тугие узлы, которыми она была привязана к этой железной койке, к этому городу, к этой серой, выцветшей жизни.

«Вот и всё», — подумала она беззвучно, потому что губы уже не слушались.

И в этот миг воздух в углу палаты стал другим.

Там не было ни света, ни страшных теней, но Анна поняла: пришел Гость.

Он не был похож на скелет в балахоне, какими пугают детей.

Это было Присутствие — строгое, как зеркало, в которое боишься глянуть утром.

Анна улыбнулась внутренней, последней улыбкой.

— Я готова, — прошелестела её мысль.

Гость не шевельнулся, но голос

Его зазвучал прямо в её сознании — тихий, как шелест страниц древней книги.

— К чему ты готова, душа?

— Я готова, чтобы Господь забрал меня, — ответила Анна.

— В свой Свет. В покой. Я собрала чемоданы.

— А почему ты решила, что Он ждет тебя там? — вопрос прозвучал без насмешки, но от него повеяло таким холодом правды, что душу Анны пробрала дрожь.

— Ну как же... — она мысленно перекрестилась.

— Я ведь испила чашу до дна. Столько, сколько я вынесла, и святым не снилось.

Я заслужила. За все мои муки Он должен... Он даст мне покой.

— О каких муках ты говоришь? — спросил Гость.

И Анна начала читать свой список. Она знала его наизусть, она твердила его каждый вечер перед сном последние сорок лет, как акафист собственной боли.

— Детство моё было как в плену, — начала она, и память услужливо подбросила картинки: темный угол, ремень в отцовской руке.

— Били меня ни за что. Кричали, словно я зверь какой. В школе дразнили, гнали. Потом муж... Федор. Пил, гулял, креста на нем не было. Всю кровь выпил, пока не помер.

А дети? Я им всё отдала, последние жилы рвала, а они? Даже сейчас, поди, спят, пока я здесь умираю.

Начальники меня грызли, соседи злословили... Однажды и вовсе на улице сумку вырвали, поругали честь мою...

Она говорила долго. Жалобы лились из неё, как темная, застоявшаяся вода из шлюза.

Ей казалось, что каждое её слово — это золотая монета, которой она оплачивает вход в Царствие Небесное. Ведь сказано же:

претерпевший до конца спасется.

— Я была как Христос, — закончила она, чувствуя торжество.

— Мир меня распинал, а я терпела.

Тишина в палате стала тяжелой, осязаемой. Гость подошел ближе.

— А что ты сделала? — спросил Он.

— Не что претерпела, а что сотворила доброго?

— Я не делала зла, — быстро ответила Анна. — В церковь ходила.

Свечки ставила. Мужа пьяного терпела, не выгнала. О детях заботилась, кормила, одевала. Я была доброй.

— Хорошо, — Гость протянул руку. В ней не было свитка или весов. В ней была лишь пустота, похожая на дверной проем.

— Осталась одна малость. Чтобы войти в Свет, нужно оставить тьму. Прости их.

Анна замерла.

— Кого?

— Всех, кого ты сейчас назвала. Отца, что ставил в угол.

Одноклассников. Федора. Детей, что не пришли. Начальника.

Грабителя. Прости искренне, всем сердцем, и попроси прощения у них.

Анну словно обдало кипятком.

— За что мне просить прощения?! — вскричала её душа.

— Я жертва! Я никому худого не сделала! А их простить... Если я их прощу, это значит — зря я мучилась?

Значит, нет справедливости?

Они били, а я — «прощаю»?

Нет! Пусть ответят! Пусть Бог увидит, что они со мной сделали!

Она чувствовала, как внутри поднимается знакомая, горячая, колючая волна. Это была её старая подруга — Обида.

Она грела Анну в холодные вечера, она давала ей право смотреть на людей свысока.

— Что ты чувствуешь сейчас? — спросил Гость.

— Гнев! — честно ответила она. — Горькую обиду чувствую.

Несправедливо это!

— А если ты отнимешь от себя этот гнев... что останется?

Анна задумалась.

Она попыталась представить себя без этой привычной тяжести на сердце, без мыслей о том, как несправедлив к ней мир.

И ужаснулась.

Внутри была пустота. Звенящая, пыльная пустота, как в заброшенном доме, где никто не живет.

— Пусто... — прошептала она.

— Вот потому ты и цепляешься за боль, — голос Гостя стал суровым, но в этой суровости звучала печаль.

— Эта боль — единственное, что заполняет твою душу.

Ты думаешь, это твои заслуги? Нет. Это твои идолы.

Ты приносила себя в жертву не Богу, а собственной гордыне.

— Я любила их! — возразила Анна, но голос её дрогнул.

— Ты любила свою жертву ради них, — поправил Он.

— Ты ждала платы. Ты отдавала мужу годы, чтобы он оценил.

Отдавала детям силы, чтобы они были благодарны.

Ты не дарила, ты давала в долг под проценты.

А когда тебе не вернули долг — ты возроптала.

Разве Христос, вися на Кресте, ждал благодарности?

Разве Он составлял список обид? Он сказал:

«Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят».

— Так кто же причинил тебе больше всего боли? — спросил Гость.

Анна хотела крикнуть:

«Они!», но язык не повернулся.

Перед лицом Вечности лгать было невозможно.

— Я сама... — выдохнула она.

— Кого ты не можешь простить?

— Себя...

Слёзы, настоящие, не те, что напоказ, а жгучие, детские, потекли по её невидимому лицу.

— Ты права, — сказал Гость.

— Рай — это место любви. Туда нельзя войти с камнем за пазухой, даже если этот камень ты называешь «справедливостью».

Ты хочешь, чтобы Бог пожалел тебя? Но Бог — это не старенький дедушка, который гладит по головке капризных. Бог есть Огонь.

И если ты войдешь в Него такой, какая ты сейчас — этот Огонь сожжет тебя. Ибо в тебе нет любви, а есть лишь требование любви.

— Что же мне делать? — зарыдала она.

— Неужели я все прожила зря?

— Ты пыталась выстроить Рай, где жалеют тебя. А Бог заповедал строить мир, где любишь ты.

Гость начал отдаляться, растворяться в предрассветной серости.

— Рано тебе сюда. Ты не сдала экзамен. Возвращайся.

— Куда?! — Анна в ужасе отшатнулась.

— Обратно? В эту боль? К этому мужу-пьянице, к детям, что знать меня не хотят? Это ад!

— Это твоя пашня, — донеслось из тишины.

— Самые опасные люди — те, кто упивается своим несчастьем.

Иди. И не смей ждать жалости.

Строй любовь там, где стоят руины. Начни с малого. С чашки чая, поданной без упрека. С молитвы за обижающих без мысли «вот я какая святая».

Это и есть крест. Остальное — самолюбие.

— Господи, помилуй... — прошептала она.

Тьма взорвалась ослепительной болью.

Тело, бывшее чужим, вдруг навалилось на неё стопудовой тяжестью.

В груди огнем полыхнуло сердце, легкие, сухие и сжатые, с хрипом, разрывающим горло, втянули в себя воздух, пахнущий лекарствами и хлоркой.

Пиликнул монитор. Замигала красная лампочка.

Анна открыла глаза. Над ней склонилось усталое, помятое лицо молодой медсестры.

— Очнулась! — выдохнула девушка, утирая лоб рукавом.

— Ну ты и напугала нас, Петровна. Мы уж думали — всё.

А ты живучая.

Анна смотрела на трещину на потолке. Она знала эту трещину. Она ненавидела её еще вчера.

Но сейчас, чувствуя, как боль — тупая, земная, родная боль — возвращается в каждый сустав, она вдруг поняла, что эта трещина похожа на русло реки.

Она скосила глаза. Медсестра возилась с капельницей, ворча что-то про тяжелую смену. Раньше Анна бы подумала:

«Вот, грубиянка, не жалеет больного человека».

Анна сглотнула пересохшую слюну и тихо, едва слышно прохрипела:

— Прости меня... доченька. Замучила я тебя за ночь. Спаси тебя Христос.

Медсестра замерла. Уронила ампулу. Посмотрела на Анну удивленно, даже испуганно, а потом вдруг улыбнулась — просто, устало и тепло.

— Да ладно вам, Петровна. Работа такая. Живите уж.

За окном занималось бледное, сирое утро. Снег лежал на ветках грязными комьями.

Но Анна смотрела на него и видела не грязь, а белое поле, на котором ей предстояло заново учиться ходить. Путь только начинался.

В основу этого рассказа легла притча-видение, автор которой Богу ведом, а мне остался неизвестен. Я взял эту суровую, схематичную историю и постарался облечь её в плоть живой русской прозы и согреть дыханием. Ибо искушение Анны — считать свою обиду святостью — знакомо многим из нас, и дай нам Бог, как и ей, проснуться до того, как погаснет последняя лампада.