Учебник по несгибаемости. Глава 4. Линия разлома

Предыдущая: http://stihi.ru/2026/01/22/5288

 Яркий, режущий свет. Запах старой крови, хлорки и чего-то металлического — запах страха, впитавшийся в стены. Этот запах знают все, кто был здесь больше раза. БСМП. Конвейер несчастных случаев.
Меня провели по коридору, посадили на холодную скамью у кабинета рентгенолога. Сына со мной не было. Он остался дома — стеречь младших. Один семнадцатилетний парень против возможности, что те, за стеной, решат проверить, насколько я беспомощна. Я оставила его на этой передовой, а сама поехала на свою.
Двери кабинета открывались, выпускали людей. У одного была забинтована рука, у другого — бледное, испуганное лицо. Все мы были здесь по квитанции от жизни, по разнарядке несчастного случая. Моя квитанция была выжжена на лице.
«Заходи. Следующий.» Мужчина в свитере поверх халата кивнул. Внутри пахло озоном и пылью.
«Встаньте вот сюда. Лбом к пластине. Не шевелитесь. Не дышите».
Аппарат гудел, как огромная злая муха. Пластина была ледяной. Я стояла, упираясь в неё лбом, и думала не о своём черепе. Я чувствовала этот холод в самой кости, но это было ничто по сравнению с холодком страха внутри. Я думала, как там Саша, не сомневаясь, что он справляется, но... не стучит ли кто в дверь?
Щёлк. Снимок был готов. Момент истины, застывший в плёнке и серебре.
Потом был кабинет нейрохирурга. Молодой, усталый мужчина с умными, проницательными глазами. Он молча изучал снимок, прикреплённый к световому экрану. На чёрно-белой плёнке мой череп выглядел хрупким, как яичная скорлупа. А в районе правой глазницы шла тонкая, чёткая, неумолимая тень. Линия разлома. Граница между «было» и «стало».
— Перелом правой верхней стенки глазницы, — сказал он, не отрываясь от снимка. Голос был ровным, профессиональным. — Есть риск смещения, энофтальма. Вам нужна госпитализация. Сегодня, сейчас же!
Он повернулся ко мне, ожидая согласия. Стандартная реакция нормального человека на слова «перелом» и «сейчас же» — кивок, паника, вопросы.
Я посмотрела на него. На белые стены. На окно, за которым был мой дом. И увидела не больничную палату. Перед глазами, поверх его усталого лица, поплыла чёткая, неумолимая картина. Я увидела пятерых детей и одного почти взрослого сына, который сейчас, наверное, ходит из комнаты в комнату и прислушивается к каждому шороху за стеной. Увидела бдительные, цепкие глаза опеки, которую моя «родня» уже давно держала на прицеле. Они уже вызывали их на меня однажды. Тогда я была официально замужем, у меня было своё ИП. Им не удалось ничего сделать. Сейчас я в разводе. Работаю уборщицей офиса в ночную смену за шесть с половиной тысяч в месяц. Разведённая мать-одиночка с черепно-мозговой травмой и мизерным доходом — это не попытка. Это гарантия. Это идеальная мишень.
Они не упустят шанс. Они узнают, что я здесь одна, без сына-защитника. Представят, как приходят, с бумагами и сладкими голосами: «Подросток один справляется с малолетками, мать в больнице, ситуация критическая». И как забирают. Одного за другим. В разные стороны. Как отрывают куски от ещё живого тела.
Мой страх перед болью, перед последствиями перелома — был роскошью. У меня не было на него права. Я уже оставила одного своего ребенка в окопе. Я не могла позволить, чтобы их забрали из нашего окопа навсегда.
— Я отказываюсь от госпитализации, — сказала я. Голос прозвучал чужим, но твёрдым, как тот самый сколотый зуб.
Хирург поморщился, как будто услышал нелепую шутку.
— Вы понимаете, что я вам говорю? Это не синяк. Это перелом. Могут быть осложнения со зрением, с…
— Я понимаю. У меня дома пятеро несовершеннолетних детей. Старший сын — с ними. Ему семнадцать. Мне не с кем их оставить, кроме него.
— Муж? Другие родственники?
Я коротко, без интонации, выдохнула:
— Именно другие родственники и станут причиной, по которой их заберут в детдом, если я останусь тут. Те самые, что меня избили. Они уже пытались через опеку однажды. Тогда у меня был муж и свой бизнес. Сейчас у меня — только эта справка и дети. Если я останусь здесь, они добьются своего. А сына, — моё горло сжалось, — сына посадят за оставление в опасности.
В кабинете повисла тишина. Он смотрел на меня не как на пациентку, а как на явление. На ходячее противоречие его учебников. Он видел перелом, но не видел минное поле, на котором стоял мой дом. Его мир был из диагнозов и протоколов. Мой — из ловушек и угроз.
Он снял очки, устало протёр переносицу.
— Я обязан вас предупредить и взять расписку об отказе. Вы берёте на себя все риски.
— Я их уже давно на себе несу, — ответила я. — Все. С самого начала.
Он заполнил бланк. Я расписалась. Подпись вышла корявой, пляшущей — сказывался тремор, которого я сама не замечала. Буквы плыли, как в лихорадке. Он вложил бланк в мою историю болезни, а мне протянул другой — справку для полиции. В графе «Диагноз» стояли три коротких, чёрных слова. Не «синяк под глазом», а медицинский термин. Официальное название моей новой реальности. Приговор, вынесенный моему лицу.
— Обезболивающие прописал, — он сунул мне в другую руку рецепт. — И холод прикладывайте. И наблюдайтесь. Обязательно. И возьмите такси. Вы в шоке, сами не чувствуете. Вам нужен постельный режим.
— Не забудьте зайти в морг на СМЭ! — крикнул мне вслед доктор, когда я уже выходила.
 Оружие нужно было освятить. На следующий день, закутавшись в лёгкий шарф, как в доспехи, я пошла в морг. Не в тот, где лежат мёртвые, а в тот, где работают с живыми — на судебно-медицинскую экспертизу.
 Я ехала в МОРГ, который находится на улице Бодрой. Надо же было именно этой улице такое название дать... Эта мысль меня как-то даже взбодрила, горькой, осколочной усмешкой.
Не рискнула сесть за руль — мир всё ещё плыл перед глазами, и меня порой качало на ровном месте. На дорогу с двумя пересадками ушло почти два часа. Каждая кочка в автобусе отдавалась тупым ударом в глазницу. Я сидела, стиснув зубы, и пролистывала в голове один и тот же ролик: вот я отдаю бумаги, вот эксперт кивает, вот я получаю на руки официальную причину для уголовного дела. Чёткий, выверенный сценарий, в который я отчаянно верила.
В морге было пусто и тихо. Тишина здесь была иной, не больничной — казённой, вымороженной. Я отдала талон регистратору за толстым стеклом.
— Ждите. Вас вызовут.
Я просидела в пластиковом кресле почти час, глядя на жёлтые стены и плакат о вреде алкоголя. Время растягивалось, как раскалённая смола. Каждая минута — это минута, которую мой семнадцатилетний сын один отвечает за всех. Это минута, когда «те» могли что-то предпринять. Я ловила себя на том, что бессознательно клоню голову набок, подставляя ухо к беззвучному телефону, будто сквозь километры городского шума могла услышать звук взламываемой двери.
Наконец вызвали. Кабинет был маленьким, заставленным шкафами с папками. Эксперт — мужчина лет пятидесяти, с лицом, на котором профессиональное безразличие давно вытеснило все другие эмоции.
— Документы. Что случилось?
Я протянула справку из БСМП и снимок. Рассказала коротко, сухо, как отбарабанила уже мысленно десятки раз. Упомянула про сколотые зубы, про кровь во рту.
Он молча изучал снимок, потом коротко, без лишних слов, провёл осмотр: измерил гематому, констатировал отёк, небрежно записал что-то в бланк. Мои попытки снова указать на зубы наткнулись на стену.
— На снимке зубы не видно. Пишем то, что вижу и что есть по меддокументам.
— Но они же сколоты! Это же тоже повреждение, — голос мой звучал тоньше, чем хотелось.
— У вас перелом орбиты, — он даже не поднял на меня глаз, заполняя графы. — Это тяжкий вред. На этом и будем строить заключение. Остальное — несущественно.
В его устах мой «тяжкий вред» прозвучал как канцелярская пометка. Ни капли эмоций. Ни тени сомнения в том, как эта линия разлома появилась на снимке. Это было и облегчением, и новым унижением. Я была для него не жертвой, а носителем объективных признаков. И в этой обезличенности была своя, извращённая справедливость.
Он отложил папку.
— Почему обратились только сейчас? Прошло четверо суток.
Вопрос прозвучал как обвинение. Во мне что-то ёкнуло. А сколько нужно, доктор, чтобы прийти в себя после того, как твоей головой будто били об стену? Чтобы найти, с кем оставить пятерых детей? Чтобы перестать трястись и начать действовать?
— Была в шоке. Дети одни. Нужно было организовать, — выдавила я.
Он что-то пробурчал себе под нос, очевидно, о нарушении сроков, и протянул мне квиток — зелёную бумажку с печатью.
— Заключение будет готово после оформления. Акт можете забрать здесь с четырнадцати до шестнадцати, начиная с семнадцатого числа. Предъявляйте следователю.
Я взяла бумажку. В глазах рябило от усталости и боли. «Походу разберусь», — пронеслось в голове туманной, но цепкой мыслью. Это был план. Единственный и хрупкий.
 Я вышла на улицу Бодрую. В одной руке — больничная справка с диагнозом. В другой — зелёный квиток, пропуск к официальному подтверждению вреда. Два листка. Лёгкие, почти невесомые. Два пропуска в следующую битву.
Врач в БСМП говорил: «Постельный режим». Но постельный режим был для пациентов. А у меня теперь не было режима. У меня было дело. Моё единственное и главное дело.
 Домой я вернулась не очень поздно. Сын молча разогрел ужин. Я положила папку с документами на полку — туда, куда дети не достанут. Рядом не было ножа. Нож был теперь на кухне, где ему и положено быть. Он снова стал инструментом, а не символом. И в этом была маленькая, хрупкая победа.
 Война сменила фронт. Она ушла с кухни и двора. Теперь она велась на бумаге. И следующий шаг был ясен, как шрам на рассвете: полиция.
 Но это уже было завтра. А сегодня нужно было просто выпить тот чай, до которого не дошли руки вчера. И постараться уснуть, прислушиваясь не к шорохам за стеной, а к ровному дыханию своих детей в соседней комнате. К самому дорогому, что у меня было. К самому хрупкому. К единственной причине — стоять, дышать и идти дальше.

P. S: Диагноз нейрохирурга:
ЗЧМТ. Ушиб головного мозга. Перелом крыши орбиты справа. Синдром вертебробазилярной недостаточности.
Отказ от госпитализации.
Лечение невролога, хирурга поликлиники по месту жительства.
Повторное обращение в МБУЗ "ГБСМП г. Ростов-на-Дону" при ухудшении состояния.
Врач-нейрохируг: Гайворонцев С. В.
Дата/время печати: 11.05 2019 17:32

Продолжение:http://stihi.ru/2026/02/01/2565