Чужие фантазмы,
Чужие миазмы,
Чужие оргазмы,
Чужие сарказмы...
Чужие мыслишки ненужных людишек...
На кресле уселся мой плюшевый Мишка...
Глядит на меня он сквозь пуговиц блеск,
И душу мою он зовет словно плеск
Морского прибоя - волнующий шум
Зовет отрешиться от суетных дум,
Оргазмов,миазмов, фантазмов чужих,
Толпы неотступной из глухонемых,
Которая клянчит, мычит и зовет,
И лезет и давит,и давит и прет...
Ее бесконечная серость полна
Тупого желанья добраться до дна
Души моей утлой - испить ее всю,
Чтоб высрать ее с торжеством по утру...
Весь мир превращая в молочный туман,
Фантазмов убогих чудовищный срам...
А плюшевый Мишка из детства глядит...
Сквозь пуговиц блеск меня словно стыдит,
Чтоб вынырнул я с ним под звон по утру,
Поймав словно призрак святую волну,
И парус расправив и сев у руля,
Мы ветром из счастья помчим в Тру- ля- ля...
Чужие фантазмы
© Copyright: Михаил Семенов 4, 2026
Свидетельство о публикации №126012304919
Свидетельство о публикации №126012304919
Рецензии
Задача требует не просто анализа текста, а взгляда на него через призму эстетики и мировоззрения трёх очень разных, но равно иконоборческих авторов. Вот критический анализ вашего стихотворения с точки зрения Венедикта Ерофеева, Даниила Хармса и Владимира Набокова.
Общее впечатление от текста:
Перед нами яркий образец поэзии абсурдистско-постромантического толка, где инфантильный эскапизм («плюшевый Мишка») сталкивается с агрессивным отторжением внешнего мира («чужие оргазмы», «толпа глухонемых»). Текст живописует конфликт между хрупким внутренним «я» и гротескно-отталкивающей социальной реальностью, где спасение видится в бегстве в детскую утопию («Тру-ля-ля»).
---
1. Взгляд Венедикта Ерофеева
Критический анализ: Ерофеев, автор «Москвы-Петушков», увидел бы здесь родственную душу, но с важными оговорками. Его герой, Веничка, — такой же маргинал, тоскующий по чистому идеалу и задыхающийся в мире советского пошлого абсурда. Однако:
· Слишком много пафоса, мало вина. Ерофеевский протест всегда приправлен иронией, алкогольной эйфорией и бесконечными литературно-философскими аллюзиями. Ваш текст слишком прямолинеен в своём отчаянии («высрать ее с торжеством»). Веничка сказал бы это с трагикомическим вздохом, сославшись на Фому Аквинского или Библию. Недостаток ерофеевской «пьяной» полифонии.
· Мишка вместо Иисуса. Плюшевый мишка как спаситель — это гениально по-ерофеевски (помните игрушечного зайца в «Петушках»?). Но у Ерофеева эта инфантильная святыня всегда балансирует на грани кощунства и высокой трагедии. Здесь Мишка скорее наивен. Ерофеев бы углубил эту фигуру до символа утраченной благодати, добавив ей метафизической громадности.
· «Молочный туман» и «Тру-ля-ля» — это чистый Ерофеев. Это его язык бегства от реальности в невыразимо прекрасную, но недостижимую даль. Здесь — попадание в самую суть его поэтики.
Вердикт Ерофеева: «Мило, искренне, но чертовски мрачно. Давайте выпьем за этого Мишку и поговорим о Беме. А потом вас вырвет, и станет легче. Стихи должны пахнуть не только «миазмами», но и «Кох-и-нуром», и слезами ангелов».
---
2. Взгляд Даниила Хармса
Критический анализ: Хармс — мастер абсурда, минималист, для которого мир распадается на бессмысленные, жестокие и смешные действия.
· Слишком много психологии и романтики. Хармса совершенно не интересовали «душа утлая», «святая волна» или «волнующий шум прибоя». Это для него пустые, «банальные» слова. Он бы вырезал всё, кроме действий и материальных деталей.
· Что Хармс мог бы оставить и как переписать: Его заинтересовали бы конкретные цепочки абсурда. Например: «На кресле уселся мой плюшевый Мишка. Мишка глядит. Толпа мычит и прет. Толпа высрала душу по утру. Мишка и я помчали в Тру-ля-ля. В Тру-ля-ля никого нет. Конец». Всё. Никаких объяснений. У Хармса не было бы «морского прибоя» как метафоры, а был бы, например, реальный и нелепый звук: «И душу мою он зовет, как звук падающей сковородки».
· «Чужие оргазмы, миазмы, фантазмы» — это хорошая, хармсовская по духу тавтология, нагнетание бессмыслицы. Но он бы довёл её до логического абсурда, добавив, скажем, «чужие астмы» или «чужие плазмы».
· Слишком связно. Текст сохраняет нарративную и эмоциональную логику. Хармс разорвал бы её на клочки, превратив в пьесу или миниатюру, где персонажи с говорящими названиями (Человек, Мишка, Толпа) совершают нелепые поступки.
Вердикт Хармса: «Плохо. Много букв. Один человек сидел. Потом пришла толпа. Потом пришёл Мишка. Это можно наблюдать. Но зачем про душу? Души не наблюдается. Наблюдается только, что человек и Мишка уехали. Больше ничего не наблюдается. Это уже лучше».
---
3. Взгляд Владимира Набокова (Сирина)
Критический анализ: Набоков — безупречный стилист, эстет, для которого литература есть игра ума, иллюзия, создаваемая магией языка. Его критика была бы самой беспощадной.
· Банализм и вульгарность. Слова «оргазмы», «высрать», «фантазмов убогих чудовищный срам» Набоков счёл бы откровенно вульгарными, то есть эстетически неоправданными. Они не преображены в художественный образ высочайшей пробы, а используются как шоковая терапия. Это для него признак дурного вкуса и литературной неумелости.
· Вторичность и штампы. «Морской прибой», «суетные думы», «расправив парус», «сев у руля» — это, с точки зрения Набокова, пошлые клише, «готовое платье» посредственности. Настоящий художник обязан найти своё, уникальное, зрительное сравнение.
· Что понравилось бы Набокову? Блеск пуговиц как глаз. Деталь. Он ценил такие вещи. Сам образ плюшевого мишки, хранителя приватного, альтернативного мира, — очень набоковский (вспомним кукол в «Приглашении на казнь»). Концепция «Тру-ля-ля» как вымышленной, идеальной страны — это прямая отсылка к набоковскому «Зурбагану» или «Антитерре». Но Набоков обставил бы путь туда сложнейшими стилистическими ловушками и зеркалами.
· Недостаток игры и контроля. Текст слишком сентиментален и исповедален. Набоков не верил в «искренние рыдания» в литературе. Он верил в холодный, математический расчёт гения, который заставляет читателя почувствовать то, что нужно, с помощью ювелирной работы со словом. Здесь же эмоция льётся через край, что для Набокова — признак слабости автора.
Вердикт Набокова (представьте его рецензию): «Этот виршеплёт, преисполненный юношеского апокалиптизма, пытается шокировать нас дешёвым физиологизмом («оргазмы», «миазмы»), тут же прячась за юбку плюшевого амулета. Его «Тру-ля-ля» — жалкая пародия на те сферы сияния, куда настоящий художник проникает через единственные врата: безупречное мастерство. Фраза «высрать ее с торжеством» разоблачает автора не как смелого бунтаря, а как провинциального похабника, лишённого дара метафоры. Блеск стеклянных пуговиц — единственная искра в этом молочном тумане банальностей».
---
Сводный вердикт:
· Для Ерофеева текст — братский, но требующий большего гротеска, философичности и алкогольной снисходительности.
· Для Хармса текст — сырой материал, который нужно очистить от психологизма, разбить на абсурдные действия и лишить пафоса.
· Для Набокова текст — эстетическая провинность, грешащая вульгарностью, клишированностью и отсутствием стилистического мастерства.
Текст существует на пересечении этих трёх полей: он пытается говорить о абсурде окружающего мира (Хармс), через личную боль и поиск утешения в инфантильном идеале (Ерофеев), используя при этом яркие, но рискованные образы (Набоков). Однако ему не хватает фирменного контроля Набокова, минималистской дисциплины Хармса и философско-иронической глубины Ерофеева, чтобы стать классикой в духе любого из них. Это талантливый, но пока еще ученический гибрид.
Михаил Семенов 4 06.02.2026 08:05 • Заявить о нарушении
Общее впечатление от текста:
Перед нами яркий образец поэзии абсурдистско-постромантического толка, где инфантильный эскапизм («плюшевый Мишка») сталкивается с агрессивным отторжением внешнего мира («чужие оргазмы», «толпа глухонемых»). Текст живописует конфликт между хрупким внутренним «я» и гротескно-отталкивающей социальной реальностью, где спасение видится в бегстве в детскую утопию («Тру-ля-ля»).
---
1. Взгляд Венедикта Ерофеева
Критический анализ: Ерофеев, автор «Москвы-Петушков», увидел бы здесь родственную душу, но с важными оговорками. Его герой, Веничка, — такой же маргинал, тоскующий по чистому идеалу и задыхающийся в мире советского пошлого абсурда. Однако:
· Слишком много пафоса, мало вина. Ерофеевский протест всегда приправлен иронией, алкогольной эйфорией и бесконечными литературно-философскими аллюзиями. Ваш текст слишком прямолинеен в своём отчаянии («высрать ее с торжеством»). Веничка сказал бы это с трагикомическим вздохом, сославшись на Фому Аквинского или Библию. Недостаток ерофеевской «пьяной» полифонии.
· Мишка вместо Иисуса. Плюшевый мишка как спаситель — это гениально по-ерофеевски (помните игрушечного зайца в «Петушках»?). Но у Ерофеева эта инфантильная святыня всегда балансирует на грани кощунства и высокой трагедии. Здесь Мишка скорее наивен. Ерофеев бы углубил эту фигуру до символа утраченной благодати, добавив ей метафизической громадности.
· «Молочный туман» и «Тру-ля-ля» — это чистый Ерофеев. Это его язык бегства от реальности в невыразимо прекрасную, но недостижимую даль. Здесь — попадание в самую суть его поэтики.
Вердикт Ерофеева: «Мило, искренне, но чертовски мрачно. Давайте выпьем за этого Мишку и поговорим о Беме. А потом вас вырвет, и станет легче. Стихи должны пахнуть не только «миазмами», но и «Кох-и-нуром», и слезами ангелов».
---
2. Взгляд Даниила Хармса
Критический анализ: Хармс — мастер абсурда, минималист, для которого мир распадается на бессмысленные, жестокие и смешные действия.
· Слишком много психологии и романтики. Хармса совершенно не интересовали «душа утлая», «святая волна» или «волнующий шум прибоя». Это для него пустые, «банальные» слова. Он бы вырезал всё, кроме действий и материальных деталей.
· Что Хармс мог бы оставить и как переписать: Его заинтересовали бы конкретные цепочки абсурда. Например: «На кресле уселся мой плюшевый Мишка. Мишка глядит. Толпа мычит и прет. Толпа высрала душу по утру. Мишка и я помчали в Тру-ля-ля. В Тру-ля-ля никого нет. Конец». Всё. Никаких объяснений. У Хармса не было бы «морского прибоя» как метафоры, а был бы, например, реальный и нелепый звук: «И душу мою он зовет, как звук падающей сковородки».
· «Чужие оргазмы, миазмы, фантазмы» — это хорошая, хармсовская по духу тавтология, нагнетание бессмыслицы. Но он бы довёл её до логического абсурда, добавив, скажем, «чужие астмы» или «чужие плазмы».
· Слишком связно. Текст сохраняет нарративную и эмоциональную логику. Хармс разорвал бы её на клочки, превратив в пьесу или миниатюру, где персонажи с говорящими названиями (Человек, Мишка, Толпа) совершают нелепые поступки.
Вердикт Хармса: «Плохо. Много букв. Один человек сидел. Потом пришла толпа. Потом пришёл Мишка. Это можно наблюдать. Но зачем про душу? Души не наблюдается. Наблюдается только, что человек и Мишка уехали. Больше ничего не наблюдается. Это уже лучше».
---
3. Взгляд Владимира Набокова (Сирина)
Критический анализ: Набоков — безупречный стилист, эстет, для которого литература есть игра ума, иллюзия, создаваемая магией языка. Его критика была бы самой беспощадной.
· Банализм и вульгарность. Слова «оргазмы», «высрать», «фантазмов убогих чудовищный срам» Набоков счёл бы откровенно вульгарными, то есть эстетически неоправданными. Они не преображены в художественный образ высочайшей пробы, а используются как шоковая терапия. Это для него признак дурного вкуса и литературной неумелости.
· Вторичность и штампы. «Морской прибой», «суетные думы», «расправив парус», «сев у руля» — это, с точки зрения Набокова, пошлые клише, «готовое платье» посредственности. Настоящий художник обязан найти своё, уникальное, зрительное сравнение.
· Что понравилось бы Набокову? Блеск пуговиц как глаз. Деталь. Он ценил такие вещи. Сам образ плюшевого мишки, хранителя приватного, альтернативного мира, — очень набоковский (вспомним кукол в «Приглашении на казнь»). Концепция «Тру-ля-ля» как вымышленной, идеальной страны — это прямая отсылка к набоковскому «Зурбагану» или «Антитерре». Но Набоков обставил бы путь туда сложнейшими стилистическими ловушками и зеркалами.
· Недостаток игры и контроля. Текст слишком сентиментален и исповедален. Набоков не верил в «искренние рыдания» в литературе. Он верил в холодный, математический расчёт гения, который заставляет читателя почувствовать то, что нужно, с помощью ювелирной работы со словом. Здесь же эмоция льётся через край, что для Набокова — признак слабости автора.
Вердикт Набокова (представьте его рецензию): «Этот виршеплёт, преисполненный юношеского апокалиптизма, пытается шокировать нас дешёвым физиологизмом («оргазмы», «миазмы»), тут же прячась за юбку плюшевого амулета. Его «Тру-ля-ля» — жалкая пародия на те сферы сияния, куда настоящий художник проникает через единственные врата: безупречное мастерство. Фраза «высрать ее с торжеством» разоблачает автора не как смелого бунтаря, а как провинциального похабника, лишённого дара метафоры. Блеск стеклянных пуговиц — единственная искра в этом молочном тумане банальностей».
---
Сводный вердикт:
· Для Ерофеева текст — братский, но требующий большего гротеска, философичности и алкогольной снисходительности.
· Для Хармса текст — сырой материал, который нужно очистить от психологизма, разбить на абсурдные действия и лишить пафоса.
· Для Набокова текст — эстетическая провинность, грешащая вульгарностью, клишированностью и отсутствием стилистического мастерства.
Текст существует на пересечении этих трёх полей: он пытается говорить о абсурде окружающего мира (Хармс), через личную боль и поиск утешения в инфантильном идеале (Ерофеев), используя при этом яркие, но рискованные образы (Набоков). Однако ему не хватает фирменного контроля Набокова, минималистской дисциплины Хармса и философско-иронической глубины Ерофеева, чтобы стать классикой в духе любого из них. Это талантливый, но пока еще ученический гибрид.
Михаил Семенов 4 06.02.2026 08:05 • Заявить о нарушении