Немножко о совести

Был обычный летний день, ничто не предвещало беды. Солнце сияло,
и всё вокруг казалось залитым золотом и безмятежностью. Но вдруг
из-за гор выползло черное пятно. Оно росло с пугающей быстротой,
как чернильная клякса на чистом небе, превращаясь в зловещую,
свинцовую стену. Это была не просто туча – это была сама гибель,
обретшая форму. Раскаты грома звучали как предсмертные хрипы земли,
а молнии, рассекающие небо, были похожи на удары гигантского бича.
Западная часть гор, поглощенная тьмой, стала бездной. Черная стена,
несшаяся к селу, была подобна катку армагеддона, готовому смести всё
на своём пути. Люди, застигнутые врасплох, чувствовали себя
песчинками перед лицом разъярённой стихии. Казалось, сама природа
восстала, стремясь стереть их поселение с лица земли.
Мужчины, сидевшие на крытом годекане, насторожились, будто уловили
запах беды.
– Нечто грядет, – обронил один, и слова его повисли в воздухе, став
пророчеством.
В тот же миг над горами прокатился оглушительный раскат, будто небеса
разверзлись. Запад почернел окончательно – это был шквал воды и
ледяных шариков.
– Беда будет, – мрачно констатировал другой, – такого давно
не припоминаю.
Стена тьмы стремительно катилась к селу. Люди не успели и глазом
моргнуть, как мир перевернулся. Старики под навесом годекана,
беспомощные, как птенцы, пытались укрыться в тяжелых тулупах.
Но вдруг всё стихло. Так же внезапно, как и началось. Наступила
тишина, звонкая и хрупкая, как стекло после бури. Все вознесли
хвалу Богу за спасение. Еще полчаса – и село могло бы быть стёрто
с лица земли, смыто в ущелье. Гроза бушевала всего пять минут,
но эти минуты показались вечностью.
После грозы мир преобразился: воздух стал кристально чистым и
свежим. Птицы запели с таким ликованием, будто сами отвоевали
у стихии право на жизнь. Их трели звенели гимном спасению. Люди,
отряхиваясь, разошлись по домам оценивать урон.    К счастью,
основная мощь стихии прошла стороной. Лишь один дом принял на себя
главный удар: весь шифер был превращён в решето, не осталось ни
одного целого листа. Остальные жилища чудом уцелели – будто
невидимая рука их укрыла. В этом был странный знак: словно град
выбрал одну жертву, чтобы продемонстрировать свою ярость.
Прошло полчаса и все село было тут. Они начали дружно отремонтировать
крышу.
Один из жителей, Мурад, не стал ждать просьб. Он решил помочь и на
свои деньги купил новый шифер. Съездил, привез, и в тот же день всем
миром, как встарь, дружно укрыли покалеченный дом новой крышей.
Ночью хлынул ливень, но теперь он был не страшен. Под надежной кровлей
можно было спать спокойно.
Такая взаимопомощь в горах – не геройство, а обыденность, сама ткань
жизни. Без этого здесь не выжить. О таких вещах не кричат, их не
подсчитывают. Именно эта тихая, ежедневная готовность подставить
плечо и скрепляет общество, делает его крепостью.               
Но то, что случилось дальше, вышло за все рамки обыденного и стало
уроком, ранившим душу.
Дело в том, что торговцы бывают разные. Одни в час беды раздают товар
даром, другие, почуяв наживу, взвинчивают цены. Соседние села тоже
пострадали, и шифер в ближайшей лавке был раскуплен за час.
Мурад, приехав туда, застал лишь пустые полки. Продавец, человек с
широкой душой, всё уже отдал бесплатно. Пришлось ехать дальше.
В другом селе Мурад нашёл то, что искал, но цена была в два раза выше
обычной. У него даже не дрогнула рука – он заплатил. Помощь не терпит
промедления, а нравоучения о морали и совести были бессмысленны.
«Кому какое дело, где и за сколько?» – скажет кто-то.
Но не спешите. Всё имеет значение. Подумайте: купи он шифер даром,
получивший помощь сказал бы спасибо, и дело с концом.
А тут – заплачено втридорога. Неужели за это нужно благодарить всю жизнь?
Звучит нелепо. Но в том-то и яд: сравнение «бесплатно» и «большие деньги»
ломает простую арифметику добра. Тут калькулятор зависает.
Друзья-собутыльники хозяина дома (Все звали его Бедолага, не потому что
он попал в беду, а просто из-за того, что он всегда в силу своего характера
притягивал к себе эту беду)
тут же ему нашептывали:   
«Мурад купил шифер задарма, не за что ему кланяться. Пусть не корчит
из себя святого».
Хотя они-то прекрасно знали правду – ведь ездили за шифером они все.
Однажды в село приехал тот самый щедрый продавец. Увидев на годекане
Бедолагу, он подошёл извиниться.
– Прости, брат, у меня шифер закончился как раз, когда твой Мурад приехал.
Не смог ему продать.
Бедолага насторожился, будто учуял неладное:
– А где же он купил?
– По-моему, внизу, у Урода.( Урод - это не имя, скорее прозвище. Некоторые
уже забыли, как его на самом деле зовут. Оно так подходило ему, что люди в лицо
говорили тоже самое. А он и не обижался, потому что он сам знал, что он урод.
Ему главное деньги, а остальное его не волновало. Имя стало нарицательным для
тех, кто наживается на чужом горе. Пусть об этике спорит тот, кто сидит на
диване, а не тот, у кого льёт за шиворот. Кстати, об этом у нас будет еще
отдельный разговор. Я не любитель обижать животных, называя никчемных людей ими,
но мы часто смотрим не на оболочку, а на содержание. Тут, к сожалению,
выбирать не приходится).
Бедолага мгновенно сообразил, что к чему. Он прикинул в уме лишнюю сумму, которую
из-за Мурада будто бы «переплатил». Его собутыльники, почуяв скандал, тут же
испарились, как дым. Правда начала просачиваться, а им она была не нужна.
– Он специально тянул время! – вдруг выпалил Бедолага. – Ждал, пока у тебя всё
разберут, чтобы потом купить у спекулянта и выставить себя благодетелем!
Он мне назло это сделал! Я его не просил!
Друзья, будто из-под земли выросши, мгновенно вернулись и дружно подхватили:
– Да, да! Лицемер! Подлец!
И понеслось. Бедолага, раздуваемый их дыханием, начал источать поток гневных
обвинений. Он кричал, что Мурад не помог, а спланировал всё, чтобы унизить его
мнимой благодарностью, нажить моральный капитал на чужом несчастье.
Каждое слово было отравлено обидой и кривой логикой.
Продавец из соседнего села стоял, опустив голову. Ему было горько и стыдно:
его простые слова вызвали такую бурю грязи и неблагодарности. Он пытался вставить
слово, но его голос тонул в хоре злобы.
На шум вышел Мурад, который работал во дворе. Он медленно подошёл к годекану и
замер, слушая. Сначала на его лице было простое недоумение, потом – боль,
будто от неожиданного удара в спину, а затем – холодное, леденящее разочарование.
Он смотрел на того, кому отдал часть себя, и не узнавал его.
– Я не просил тебя! – вопил Бедолага, тряся пальцем. – Ты сам захотел, чтобы я
вечно у тебя в долгу был!
Мурад молчал. Это молчание было красноречивее любых слов. В нём была вся горечь
от того, что добро, как чистый родник, здесь пытались отравить у самого истока.
Но самое поразительное было не в Бедолаге и не в Мураде. Самое страшное происходило
с приезжим продавцом. Глаза его, казалось, готовы были выйти из орбит.
Он озирался, будто попав в сумасшедший дом. Им овладел животный страх:
«Если так травить стали только одного, то что же сделают со мной? Я же не только
одному помог».
Он вдруг осознал, что его благородство в этом искривлённом мире могли счесть
преступлением.
В этот момент к годекану поднимался старый аксакал. Его движение было неспешным,
но в нём чувствовалась непоколебимая сила. Все смолкли, будто захлопнули
крышку котла. Он подошёл к Бедолаге, и его взгляд, острый и спокойный,
пронзил шум.
– Довольно, – сказал он, и это одно слово перерезало петлю истерики. – Что за
непотребные речи я слышу?
Бедолага попытался было оправдаться, но старик одним жестом остановил его.
По горячей горской крови ему следовало схватить полено и выбить дурь из этих голов.
Но он был мудрецом. Он знал: если из обезьяны смогли сделать человека, то и из
человека, оступившегося, нужно сделать обратно не обезьяну, а снова нормального
человека, который принесет пользу людям.
– Ты, – обратился он к Бедологе, и голос его звучал как набат, – разве не ты сидел,
прикрываясь от ледяного дождя, под руинами своей крыши? Разве не страх сковал твоё
сердце? И разве не Мурад, не дожидаясь ни твоих просьб, ни твоих слёз, сел в машину
и поехал искать для тебя спасение?
Бедолага опустил глаза – не от стыда, а от того, что нашлась сила, способная указать
на его свинство.
– А ты, – старик повернулся к Мураду, – разве в твоих глазах была корысть?
Ты купил там, где было можно, отдав свои кровные. Разве это не есть самый чистый
подвиг – подвиг тихой человечности?
Мурад лишь кивнул, в его глазах стояла не грусть, а усталость от чужой слепоты.
– И вы, – старик обвёл взглядом стаю поддакивателей, – вы что, слепы? Разве не
видели, как он работал, не покладая рук? Не вы ли с ним рядом были, когда он
покупал шифер? Разве забыли, что в горах мы – единое тело,
и рана одного есть боль для всех? Вы превращаете хлеб в камень, а воду – в отраву!
Вы позорите не его, а самих себя, втаптывая свою совесть в грязь!
Он сделал паузу, дав своим словам, как семенам, упасть в почву, пусть и каменистую.
– Мурад поступил как сосед, как брат. Ты же должен был принять это с благодарностью,
а не счётчиком в дрожащих руках.
Аксакал говорил долго. Он говорил о достоинстве, которое дороже любого шифера,
о чести, которую, разменяв, уже не соберёшь. Он объяснял, что, вытирая ноги о добро
сегодня, завтра сам окажешься в грязи. Слова его были просты и ясны, как горный ручей.
Лицо приезжего продавца начало проясняться. Он понял: пока на земле есть такие старцы,
способные словом останавливать хаос, можно продолжать делать добро.
В этом – завет предков.
Когда страсти утихли и все ушли, продавец тихо спросил аксакала:
– Почтенный, вы потратили столько сил, втолковывая ему прописные истины.
Но поймёт ли он? Может, ему нужен кнут, чтобы правда дошла через шкуру,
коль не доходит через уши?
Старик не удивился.
– Через кнут – можно. Через слово – можно. Но боль от кнута утихает и забывается.
Слово же, если оно попало в цель, прорастает внутри. Он – не злой человек.
Он – жертва: своей слабости и дурного общества. Он уже понял свою глупость.
А с «друзьями»… он теперь сам разберётся.
Солнце, клонясь к закату, залило село и вершины гор алым золотом. Наступил мирный
вечер. День, начавшийся с ярости стихии, завершился тихим, но суровым уроком о
ярости человеческой глупости и силе мудрости. Этот урок, горький и очищающий,
надолго остался в памяти села, став притчей о том, как легко разменять вечное добро
на мелкую монету обиды и как важно беречь свет внутри, даже когда кажется,
что кругом одна тьма.