Уточка

    У  Т  О  Ч  К А

                Документальный реквием

     До сих пор виню себя за то, что дневники, которые вела Любовь Михайловна, я не открыла раньше. Полвека они хранились у её мужа — теперь задавать вопросы некому.  Школьные тетради, сшитые вручную, стали приговором моему равнодушию: среди строк о боли в суставах, о зубных протезах лежал засохший бутон василька, прижатый к строчкам о медали «30 лет Победы», — застрявший между прошлым и забвением. Стоило  открыть первую страницу, и в тишине комнаты растворилась вся иллюзорность моей жизни. Бисерный почерк лётчицы пульсировал, требовал внимания. Её записи не были о войне. Это была хроника борьбы за право оставаться человеком, когда у тебя отняли небо. Мне открылась правда ушедшей эпохи и её тихих героев. Они не претендовали на особое отношение к себе, их легко было игнорировать, и потому их голоса так легко терялись в шуме времени. И вот теперь, когда я перечитываю эти страницы, погружаясь в земляной сладковатый запах пожелтевших строк — понимаю: их голос должен быть услышан. Война не закончилась в сорок пятом, она лишь сменила форму, превратившись в беспощадную прозу послевоенного быта. И прологом к этой новой, уже мирной жизни служат скупые строчки: «В 1975г. 29 мая получила инвалидность 2-й группы. Пожизненно».
Я буду использовать короткие выдержки из её ежедневных записей, раскрывающих эту другую борьбу — за выживание. Вместо госпиталя — казённые стены районной больницы и скупые пометки в дневнике:
    «01/11.75. Суббота. Лекарств никаких — абсцессы, грубость медсестёр, хамство. Лучше не попадать. Там хорошо себя чувствуют блатари, они все здоровые, а их помещают для отдыха, матерятся, шумят ночью, бегают домой».
          Л.М. бессильна перед равнодушием санитарки. Ей остаётся только «глубоко чтить» и с уважением наблюдать за честными и достойными врачами Лавровой и Сулеевой. Она сбежала из больницы.  А ночью ей приснился полёт на «Уточке» — так ласково, по-домашнему, называли свой самолёт У-2 её боевые подруги и  она сама.
15.11.75г. Суббота. Мама уехала зимовать к Валерику. Нам в кооперативном доме будет построена двухкомнатная квартира. В начале 1977г. будем жить в Жодино. Сдали документы на пенсию. Жду с тревогой результат. Как всё сложится? Помоги Господи!
           31.12.75г. Л.М.  записала: «…Новый 1976 год встретили на площади у ёлки. Морозно, тихо. Одно зрелище запомнила: топтался старый дед. Его окружили две танцующие девушки. Плясали они около деда серьёзно, от души».
01.01.76. В почтовом ящике было письмо из райсобеса — требуют мои метрики. Толя опять просидел несколько часов над документами, был молчалив, раздражителен. День невесёлый. Небо вечером чуть покрылось кучевыми облаками.   
03.01.76. Суббота. Третий выходной. Долгота дня 7ч. 10 мин. Гложет мысль за пенсию, хорошо не получается. Половина документов с одним периодом военного времени не сохранилась. Вот это новогодний сюрприз! Все планы буду перестраивать. Надежды мои рухнули. Думаешь хорошо, а получается так плохо. Мне придётся ехать в Хриповку на свою усадьбу, в свою детскую бедность. Не кричи "Ура", когда впереди неизвестность. Ну что ж! “Наг я пришёл в этот мир — нагим и уйду”.
          Так начиналось её сражение за положенную по возрасту пенсию через обиду, унижение и разочарование. Теперь переезд из Дальнегорска в Жодино становится несбыточной мечтой. Дома ни улыбки, ни шутки, одна боль, невезучесть и ощущение, что все радости мира созданы не для неё.
04.01.76. Воскресенье. Из-за чепуховой ошибки осталась без пенсии. Хаврошиной 60 лет, работает и пенсию получает 10 лет. Врёт, хитрит. Да таких много, а мне, больной, немощной, фронтовику — не положено. Придирки изматывают последние нервные клетки. Мои молитвы не дошли до Бога. Пенсии мне не видать вообще.
Даже во сне Л.М. преследовала волокита: то убежала корова, то в магазине отказались продать шкурку красивого песца, подсовывали бракованную. Да, это был ад. Ад поиска унизительных архивных справок. Ад, который затеял сосед — «переобувшийся»  полицай. Тот самый, кто в сорок первом, с повязкой на рукаве выгонял на мороз из дома маму, младшую сестру Веру и  маленького сына Любы — Валерика.... В прошлом она могла дать жёсткий отпор, а сейчас обязана противостоять этому беспределу грузом официальных бумаг. Об этом кричат строчки, полные горечи: «...Этому фашистскому предателю верят. Мне, лётчице с боевыми наградами — нет».
Л.М. доказывает это своей израненной жизнью. Война для неё — не только архивные документы: это ноющие шрамы на теле, это пустота в душе после похоронки на мужа, это обиды взрослого сына, который не смог простить, что она бросила его, маленького,  и ушла на войну.
          Нынешний муж, Анатолий, яростно отстаивает её права. Подолгу сидит над документами, кропотливо выверяет записи, ходит в райсобес. «Возвращается хуже нищего, — записывает она, — и срывается там, рычит, как затравленный зверь». Он превращается  для неё в кричащую от бессилия опору.  Каждый день Л.М.  проверяет почтовый ящик —  решения из райсобеса нет, тревога нарастает.
07/01.76. Среда. Рождество Христово. Вчера наготовила голубцов, сварила вкусный борщ. Толя совсем больной. Не ел, ни пил. Худой-худой, лицо чёрное, глаза запали. На меня всё действует отрицательно. Господи, да будет воля Твоя!
11.01.76. Воскресенье. Вчерашний сон в руку — белить дом к тяжёлой болезни. Сегодня должна быть комиссия в собесе, а я так болею, что мне всё равно. День молитв и ожиданий.
12.01.76. …Наблюдала закат. Как быстро солнце катится по правой сопке. Долгота дня — 7 ч 28 мин. Солнце спустилось сразу с вершины вниз. А какое было небо! Цвета всевозможные, красота манящая, высокая. Плыли паруса малиновые, золотисто-яркие, красивый цвет всех тонов с золотом. Небо менялось, то бирюзовым, лимонным, оранжевым, малиновым и ярко-розовым. Трудно передать эту красоту небесную! Закат величественный!
 Следующая  страница открывается строчками  сплошной боли:
        13.01.76. Я вся изболела. Руки болят, суставы ломит, а надо красить волосы, варить борщ, солить капусту. Ветер сорвал простынь, пришлось стирать заново.   
14.01.76. Рождество Христово. Вот и Новый год по-старому. Разгадывали с Толей сны.  Месяц как подали заявление на пенсию.
        Даже в состоянии отчаяния Л.М.   находит островки счастья — смотрит в небо и в дневнике расцветают  её акварельные зарисовки — красота заката, изменение горных сопок, которые она подмечает, любуясь на земле, уставшая и больная: «…Какое было небо! Спасибо Царю Небесному за его великую милость…».
        Островком спасения в море разочарований и бед были встречи с сестрой: «… приехала Вера. Долго мы с ней разговаривали, вспоминали, плакали. Она своей бедой делилась — Курт запил, совсем сходит с ума. Пьяный придрался к  сыну, признался, что ненавидит Олега за то, что у того кровь Веры.  Когда он мне такое  сказал, я ему выдала, что он хуже Гитлера, что я ещё не видела отца, который бы так презирал своих детей».    
     Переворачиваю страницу с горькими воспоминаниями: «… впервые  я ей про свою беду всё рассказала, как в войну спешила через подсолнухи на Пивневскую дорогу, оставив Валерика маме.. Я слышала, как надрывно мой сынок кричал, вырывался и звал, звал… я убегала через поле подсолнухов и за слезами не видела дороги. Какие тяжкие испытания пришлось пережить. Долго плакали мы, вспомнив трудные годы войны. Всё позади, но покоя нет. Вот с пенсией какая-то волокита. Анатолий наотрез отказался идти в собес. Почты нет».
Я читала эти строки и осознавала, что от сына убежать получилось – от себя не смогла, но этот  застрявший осколок воспоминаний  спасал её там, на войне, придавая сил. Она воевала как все, без права на слабость. Всё ради того мальчика, образ которого жил внутри, как зашитая в подкладку икона. Она думала, что сын будет гордиться матерью-лётчицей, её наградами. Надеялась, что он вырастет и оценит её жертву. Но он отдалился. Это не отсутствие любви  — это детский страх замороженного  крика «мама».
Страх поселился и в следующей записи: «19/1. Понедельник. Крещение. Господний день. Мы с Толей пошли в собес.  У меня млели руки и ноги от страха: насчитали или нет? И сколько? Я зашла первой. Толя остался в коридоре. Я подошла к Григорьевой, а она мне говорит: «Вам насчитали пенсию с 29 декабря 75г. — 120 рублей» .»
        Её сердце окаменело. Но это был счастливый день. Получив деньги, она накупила всего на праздничный стол и в конце дня  дописала: «Морозным днём досыта накормила голубей.  Моё счастливое число — 19. И Спас — 19, и сегодня — 19. Спасибо Господу!»
        20.01.76. Холодный ветер бушевал всю ночь, спали спокойно. Теперь я заслуженный пенсионер. Ото всего отреклась. Спасибо Царю Небесному за его великую милость, я обрела покой.
Теперь жизнь открывает для Любы новый фронт — мирный. Ей нравится вязать и шить.
          23.01.76.  Праздники закончились. Толя с утра настраивал швейную машинку: чистил, смазывал, менял иглу, а потом взял лыжи — и в лес.  Я строчила  халат, выкройки  из «Работницы» такие удобные. Шьётся  легко и челнок стрекочет мягко, не запутывает нитки. По душе  это стрекотание. Так же стрекотал мотор моей «Уточки». Разве такое забудешь?  Поглажу в кабине приборную доску — как по головке Валерика. Тихо прошепчу: «Будем жить».  Выжила... Давно нет писем от сына. Последний раз поздравил с Восьмым марта. Грустно стало.
25.01.76. Воскресенье. Толя спит. Я варю борщ, а потом приготовлю котлеты. Дома чистота, тепло. Как там Вера? Нужно её научить собрать немного денег на книжку, да развестись с этим пьяницей. Сегодня небо голубое-голубое. Солнце светит по-весеннему. Долгота дня – 8ч 10 мин.
26.01.76. Понедельник. Долгота дня 8ч 13 мин. Пошли с Толей в кино «Благородный вор». Неплохая картина. Обратно шли парком. Река вся покрылась льдом, нет ни одной полыньи. Грело солнце по-весеннему, кое-где свистели синицы, торчали сухие стебельки васильков. Один попался засохший васильковый бутончик. Солнце перешло на весеннюю сопку и после захода осветило вершины сопок за фабрикой в 17ч 30мин.
           31.01.76.. Суббота. Слава Богу — Толя пришёл с работы в 3 часа ночи. Отработал за понедельник. Но часов в 6 утра схватился с сильной глазной болью. Начал кипятить чай, закапывать в глаза, но боль была настолько сильной, что он стонал громко, нервничал и в 7 утра побежал в больницу. Хорошо, что глазной врач принимала с 8 утра. Обезболила, выписала лекарства. От чего болят глаза — ни врачу, ни мне не признался.  Завтра не будет света и воды. Сегодня день солнечный, с морозцем. Покормила голубей. Уходит январь. Вот так незаметно и жизнь проходит.
        1.02.76. Воскресенье. Февраль пришёл со снегом.  9  утра. Толя ещё спит. Он вчера намаялся с глазами, спит крепко. Вечером сознался, что глаза обжёг на сварке. Там ребята ключи не оставили, пришлось просить сварщика, показывал без маски и прихватил “зайца”. Ой, Господи, хорошо, что всё благополучно закончилось.
        3.02.76. Долгота дня 8ч 46мин. Солнечно, прохладно. Толя не работает. На руднике нет света. Сходили в кино «Преступление во имя любви» — впечатление пустое. На душе покой. Все тревоги позади. Только бы осталось так.
          14.02.76. Вызвали в больницу на проверку, а я совсем там заболела. Слабость страшная. Давление — 260. Назначили уколы, анализы. Дома легла. Во сне видела Хриповку: иду по своей улице, а навстречу наш Валерик в коричневом костюме и голубой рубашке… и я проснулась. Сны неважные. Сама болею, а как мамочка? Как Верочка?
25.02.76. Дни стоят весенние, но я их не вижу. На дворе весна, а на сердце хлад. Померила давление – не хватило шкалы, наверное 280. Ужасно! Видимо скоро капец. Вот моя пенсия 120 рублей! Вот моя поездка к маме. Нет писем ни от Веры, ни от мамы.
26.02.76. Получила письмо из райвоенкомата: “Уважаемый товарищ Червякова Л.М. Вы приглашаетесь 27.02.1976г в 14.00 в здание райисполкома для вручения Вам правительственной награды”. Кажется, всего достиг, а жить некогда и ничто не радует…
27.02.76. …  надела зелёное платье, белый пуховый платок, прикрепила боевые награды на грудь... В  актовом зале сидело полно народа. Когда объявили: Червякова Любовь Михайловна — мужчины встали и аплодировали. Военком поздравил, пожелал долгих лет, а я выдохнула: «Пусть больше никогда не повторится!» 
          Шагая  по проходу актового зала с юбилейной медалью «Тридцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», она услышала вдогонку: «О, такую ещё можно в разведку посылать!» Это ей льстило. Триумф состоялся  — не над системой, а над собой. Не сломалась! Она вышла на улицу, где шумела весна. А дома, на окне, в вазе, для неё стояла ветка багульника, которая должна зацвести к 8 марта. Теперь Любовь Михайловна не просила — она получала: пенсию, уважение, свою долю весеннего солнца.
31.12.76. Пятница. Солнце последний раз зашло в 1976 г. Небо чистое-чистое. Кажется, светлый Ангел пролетел по золотому пречистому небу. Солнце пошло на Лысую гору. Где-то мамочка и Валерик?
     Тревога за родных сменяется описанием в дневнике предпраздничных хлопот: ходили по магазинам, убирали комнату вместе: «… к полночи пошли на площадь по традиции. Началась позёмка. Людей было очень мало, ряженых не было. Походили, поплясали. В полночь секретарь крайкома Ломакин поздравил с Новым годом. Полетели в небо ракеты фиолетовые, оранжевые, зелёные. Мы изрядно замерзли и пошли домой. Уснули в Н.году. Спали чутко.»
К середине 1978 г. они оставили Приморский край, г. Дальнегорск и рудники, на которых работал Анатолий Иванович, и переехали жить в Беларусь, г. Жодино, в новую кооперативную квартиру.
Но тихого счастья хватило на десять лет. Болезнь, поселившаяся в ней ещё на фронте, пустила корни в мирную жизнь: страдали   печень, почки, сердце. Её дни измерялись уколами, горстями таблеток и бесконечными очередями в больничных коридорах. Муж поддерживал её и морально, и физически. Он ходил по лесам и полям, собирал травы: толокнянку для почек, бессмертник для печени, шиповник для иммунитета. Их горький отвар до последнего помогал бороться  со смертью. Врачи, глядя на их старания,  удивлённо качали головой. Любовь Михайловна ушла тихо, как усталый пилот, совершивший посадку своей  «Уточки» на последних каплях горючего.
  Символом любви и памяти засверкала звезда. Не государственная - золотая, а личная, выкованная из меди. Пятиконечная, тяжёлая звезда солдата,  установленная на её могильной плите была видна издалека. Это был  немой крик Анатолия Ивановича: «Смотрите! Здесь лежит Герой! Не забывайте!» Но память бывает разной. Бывает — священной, тихой, благодарной. А бывает — продажной. Нашлись иные «герои» — спилили звезду и сдали в металлолом. В их поступке была страшная правда жизни: подвиг можно украсть, память — продать как цветной лом, а место героя — оставить безмолвным. В День Победы, кроме мужа, никто не навещал могилу боевой лётчицы.
     Последние записи в дневнике дописала  дрожащая рука Анатолия Ивановича: «11 апреля 1988г, 2ой день пасхи. Люба-дорогая моя жена, изболевшая, измученная, искупившая свои грехи множество раз на этом свете УШЛА из жизни перед ПАСХОЙ 8 апреля 1988г в возрасте 65 лет 3 месяца 13 дней в 16час 10 мин. Последнее её слово было: «Толя».
     Похоронили  9 апреля 1988г в 17час на Судобовском кладбище. Моё сердце колет страшно, не знаю, как перенести эту тяжесть?  При захоронении  племянник Олег   оставался дома.  Вечером с ним пошли на могилку. Обратно шли возле речки не разбирая дороги. Дома мы сели на табуретки и мне какие-то силы сдавили грудь. Я кричал и плакал, Люба была где-то вдали. Олег сидел молча. Бессонная ночь чтения над Любой, наконец свалили меня на полу и я провалился в забвение. 10 утром проводил Олега до станции, а сам пошёл на кладбище… Думал о врачах, о больничной карточке, о Любином заболевании и наконец приходили мысли о бессмертии человека…».
     В День Победы, кроме мужа, никто не навещал могилу боевой лётчицы. Эхом той войны отзываются  две записи в красноармейской книжке — «24.05.42 — 9 ЗАП» (9-й запасной авиаполк, учёба). А дальше — фронт: «27.04.43 – 21.12.1945 — 35 БАП» (35-й бомбардировочный) и война после войны: ликвидация бандитских групп. За этими сухими датами — груз нерассказанного. Горечь утраченного.
     Эта история — не из учебников. Она раскрывается из ежедневных строчек дневника, пропитанных болью, борщом и шиповником. Теперь на чёрном гранитном камне высечен силуэт самолёта У-2 и надпись:
                ЧЕРВЯКОВА Любовь Михайловна
                26.12.1922 — 08.04.1988 гг.
                Участник  Великой Отечественной войны
                Боевая лётчица(1942 -1944гг) женского авиаполка
                Ликвидатор бандформирований 1945 – 1956гг
       Тяжелые  факты не вырвать и не сдать в металлолом. Случайный прохожий остановится и прочтёт на выдохе: «Лётчица...». Тихий   шёпот — как сигнал на взлёт. И в знак благодарности образ проворной  «Уточки» снова и снова будет всплывать в памяти — Моей. Вашей. Нашей. А мирный гул пролетающих самолётов будет напоминать о героях, сохранивших это небо для нас. В этом — преемственность и мудрость поколений.