Хрипковские выселки

       Поклонюсь поутру Всевышнему,
       На восход, крестясь, помолюсь.
       За надежду, ещё не погибшую,
       Что в свой край, придёт время, вернусь               

Я РОДИЛСЯ И ВЫРОС В ДЕРЕВНЕ

Я родился и вырос в деревне.
Пять дворов в ней, коров аромат,
Курган в поле таинственный, древний,
По-над прудом большой барский сад.

Дебри старого барского сада
Даже днём навевают жуть.
Крик совы за упавшей оградой
По ночам не дают уснуть.

Помню бабушкины рассказы,
Что в пруду русалка живёт.
О коварных барских соблазнах
Под рассвет, тихо плача, поет.

И тогда все вокруг умолкает,
Меркнут в сумраке светлячки,
А летучие мыши в стаях,
Словно с горя, теряют зрачки.

Много лет пролетело, но вижу,
Всё, как будто, было вчера:
Вот гора. Лихо мчусь вниз на лыжах.
А вот пруд. Мне купаться пора.

Пруд зарос осокою и тиной.
В небо тянутся камыши,
А их стебли тонкие, длинные
Водяной отпускать не спешит.

И русалка ему помогает,
Крепко держит стебли рукой.
С водяным они охраняют
Безмятежный пруда покой.

Свет луны на воде серебрится.
Как загадочен лунный след!
Под плотиной ручей струится
С давних пор до нынешних лет.

Ивы свесили в омут косы,
Смотрят в воду, любуясь собой.
Тёмной ночью звёздные россыпи
Над деревней гуляют гурьбой.

От дворов бежит к пруду тропинка
По душистой траве в сада тень.
На зеркальной воде кувшинки
Отдыхают беспечно весь день

Над водой стрекозы летают,
Вьётся бабочек хоровод,
Карасей игривые стаи
Водяной развлекают народ.

А весной мою деревушку
Обнимает цветов аромат.
До рассвета всю ночь можно слушать
Соловьиный распев серенад.

Запах белой за домом сирени
Кружит голову и пьянит.
Чудо сказочных детских видений
Моя память надёжно хранит.

Вижу заросли сладкой малины
И черемухи спелой дождь,
Ежевику, отборную, синюю
И калину в рубинах сплошь.

В саду яблоки наливные,
Мёдом пахнет липовый цвет.
В нём здоровье находят больные
И живут, не болея, сто лет.

Здесь огромные липы с клёнами.
Мерь не мерь, всё одно – не в обхват.
Грачи в гнездах крикливы спросонья.
В осень золотом  листопад.

А когда грачи улетают,
Собираясь в стаи на юг,
Это осень идёт золотая,
У которой я больше, чем друг.

И она для меня подруга,
Словно в тканых ярких коврах,
Ожидание снежной вьюги
Намекает:  прощаться пора.

Лист опавший укроет тропинки,
Опустеют поля и луга.
К Покрову замелькают снежинки,
От дождей почернеют стога.

Пролетят запоздалые птицы
И их крики печали полны.
На чужбине им будут сниться
Пять дворов и раздолье весны.

ДЕД И ЛЕНКА

Дома тихо прильнули к дороге-
Из Заокска в Алексин- большак.
Конных, пеших усталые ноги
Никогда никуда не спешат.

Большак в рытвинах и ухабах
От разъезженной колеи.
Мужики деревенские, бабы
На работу, сутулясь, шли.

Как подсохнет, огромный бульдозер
Колею натужно ровнял,
А потом вновь дожди да грозы –
Не проехать с телегой коням.

Утром тихим грохочет трактор,
Поднимая облаком пыль,
Да проскочит с московского тракта
Заблудившийся автомобиль.

Закудахчут отчаянно куры,
Вылетая из-под колёс,
Дед небритый посмотрит понуро
Да залает разбуженный пёс.

Плотным слоем накроет пыль траву
И наступит опять тишина.
Пёс лениво забьется в канаву
И досмотрит в ней серию сна.

Дед, надвинув картуз на брови,
Отряхнувши с рубахи пыль,
Пнет незлобно барбоса дворового,
Чтоб не лаял на автомобиль.

И пойдёт он к дому увалисто,
Рассуждая: «Сует суета.
Нет в природе лекарства от старости
И не вымолить ради Христа».

Во дворе на восход перекрестится:
«Дай, Господь, урожая и мир»
Переставит под крышею лестницу
И повесит просохнуть мундир.

Возьмёт вёдра пустые под стенкою,
На колодезь пойдёт за водой,
Где с соседкой увидится Ленкою,
Та поделится новой бедой.

Дескать: «Крыша течёть под соломою,
Кое-как отмолила тот год.
Надоть шифером крыть по-новому.
Всё никак не придёть черёд».

Дед кивнёт головой в знак согласия:
«Ты, Бачурина, зятя построй.
Он, я вижу, горазд точить лясы,
Пусть и в деле станет герой.

Крыша набок давно наклонилась
И не лучше убогий сарай,
От дождей крыльцо провалилось.
Все по-новому строить пора.

Перекроет зять шифером крышу,
Будешь жить как кума королю.
Хватит ныть, соседи услышат,
Делай так, как я говорю!»

Ленка баба чуть что, крикливая,
А тут деду не станет пенять.
Хоть и очень она строптивая,
Поторопится тему менять.

Говорит: «Грибная погода,
Грибов белых – косой коси.
Аж чудно. Столько не было сроду.
В лес идти не дает мне Бог сил.

Разболелись в коленях ноги.
Все пешком, пешком да пешком.
Сколько топтано ими дороги,
Так и тянет присесть под стожком.

Им особо в войну досталось:
Рыть окопы водили чуть свет.
Немцам к нам была самая малость,
Да Ока им сломала хребет.

На окопы – в любую погоду,
В зябкий дождь, а потом - в холода.
Сколько в них осталось народу
Ни за что, ни про что. Беда!

Каждый день самолёты бомбили,
Большаком подкрепления шли.
А когда фашистов разбили,
По деревне пленных вели».

И смахнет слезинку украдкой.
Видно, было ей что скрывать.
Подрос Лёвка, играет в прятки,
А кого отцом будет звать?

Может, это был подполковник
Или рыжий в постое солдат?…
Ленка скажет: «Погиб полюбовник,
Только Лёвка в чем виноват?»

Конопат и налысо стрижен,
На своих совсем не похож.
Его волос не то , чтобы рыжий,
А скорее – спелая рожь.

Ленка в Лёвке души не чает:
Скоро в школу с соседским пойдёт,
А уже до тыщи считает
И читает как пулемёт.

Плохо только часто болеет.
Подрастёт – не будет болеть.
Надо, чтобы был посмелее,
А как с бабами осмелеть?

Жалко, помер его дед Данила,
Бородатый, суровый дед.
Помогал разродиться кобыле,
Да и сам ушел на тот свет.

Лёвка с бабами подрастает
И чуть что благим матом орёт.
Окорот ему Ленка знает,
Но особо сильно не бьёт.

Хочет Лёвку вывести в люди,
Чтоб навоз на себе не возил.
К слову, в жизни оно так и будет:
Ленке хватит на Лёвку сил.

БЕЗОТЦОВЩИНА

«Дед, ты слышал, в Хрипкове Нюха
Как чихнула, двоих родила,
Да и то сказать: эко брюхо!
Дай Господь, чтоб здорова была.

А соседки её судачат:
«Неизвестно, кто детям отец».
Нюха всё втихомолку плачет,
А он где-то гуляет, стервец».

Дед своё: «Небось, не подеется.
Мужики нынче – штучный товар.
Да и Нюха не красна девица,
Тайком бегала за амбар.

Подрастут сыновья – защитники.
Безотцовщина – нет их вины.
А в деревне все будут сытые.
Таких нынче, поди, полстраны.

«Эх, война, война распроклятая!»,-
Сокрушенно махнёт дед рукой…
«Сколько хлопцев ушло неженатых,
Сколько девок забыли покой.»

***

Да! Война вовсю покуражилась…
Людей выбито тьмущая тьма.
Похоронки терзали бумажные,
От которых сходили с ума.

По моей деревенской отчизне,
Она жуткой прошла полосой.
Отняла несчитано жизней,
Словно выкосила косой.

Всем война расписала долю.
Миллионы несчастных доль…
Разлетелась по белому полю
Войны чёрная злая боль.

Прошагают всю жизнь по свету
Солдат павших родные сыны.
Навсегда оставят отметины
Без пощады осколки войны.

Без мужей бабы горе мыкают,
Девок замуж некому брать.
Чёрный ворон на поле дикое
Прилетает попировать.

Бабы ходят сутулясь, уныло,
Сено граблями ворошат.
Вот бы рядом работал милый…
С ним с  работы шли неспеша.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Ленка с дедом продолжит кручиниться:
Что-то эдак, а что-то не так…
Дед, нахмурив свой лоб морщинистый,
Вдруг отрубит: «А, «Пред» наш дурак!»

Они с Ленкой без слов понятливы…
Война кончилась… Что ворошить…
Дай, Бог, мирные дни солдаткам…
Дай покой для озябшей души.

И начнут они клясть председателя:
– Не дает коня на навоз…
– А с начальством-то как обязателен…
– Бестолковый… В деревне не рос.

– Он чужой, двадцатипятитысячник.
– Норовит поломать наш уклад.
– Словно черт с табакерки выскочил.
– Да и сам, наверно, не рад.

– На коров ещё не накошено.
– Чем зимою их будем кормить?
– Сколько рядом угодий заброшенных?
– А он всё не дает косить.

– Не везёт нам в колхозе с «Предами»,
Безголовые мужики.
От них только сплошные беды:
Пьют, воруют, до баб ходоки.

– Каждый год присылают нового,
А нам только ходи, голосуй.
Вот и этот пришёл непутевый,
Что в руках не держал косу.

– Погоди! Убежит до осени,
Не таких поломал колхоз,
Ушли сроки. Не сеяны озими.
Жалко землю. Весной с кого спрос?»

Добрым словом вспомнят Аксинью,
Как в войну хозяйство вела.
С ней и сеяли, и косили.
И неплохо ведь шли дела.

И с оглядкой обсудят Берию.
Оказался «Народный враг».
«Нам твердили, чтоб партии верили,
А он стольких замучил. Страх!

Да и как теперь быть без Сталина,
Без отца народов, вождя?
Сколько памятников понаставили…
Не слыхала, не будет дождя?»

Зазвенит цепь, мелькая по вороту,
Дед поднимет ведро на свет.
Поскребёт по привычке бороду:
«Правда есть на свете аль нет???»

Постоят, потолкуют вполголоса.
Нальют вёдра  холодной водой.
Под  картуз дед заправит волосы,
Побегут день за днём чередой.

АКСИНЬЯ

Урожденная Балашова,               
В девятнадцатом веке, в конце,
Прожила жизнь большую, тяжелую,
Было бед, как морщин на лице.

Дед и бабка ее из Петрищева,
Как и весь подневольный люд,
Крепостные, но правда не нищие,
Барин был разумен, не лют.
               
Ее батюшке выпала доля
Царю верою-правдой служить.
Отслужил. И в первопристольной
Петр, мой прадед, устроился жить.

Оженился он на Матрене
Как сосватали, на Покров.
Из Петрищева тихая, скромная
И не слыхивала про любовь.

Петр души в Матрене не чаял:
И стройна, и с тяжелой косой.
«Горько! Горько!» - им свадьба кричала.
На гармошке резал Сысой.

Все желали родились чтоб дети:
Нянька-дочь, потом сыновья.
Всего больше желали на свете,
Чтобы дружной стала семья.

Пётр в любую работу впрягался,       
На деревне мечтал строить дом.
Он служил исправно, старался,
И Матрёна всегда при нём.

Собирали копейка к копейке,
Чтоб в деревне корни пустить.
Чтоб в хозяйстве был конь и сеялка,
И амбар – урожай сохранить.

В барском доме Матрёна – первая,
Хоть на кухне, в покоях убрать.
Всем хозяйка довольна. Верила.
Да и барин  хозяйке под стать.

Пётр с Матрёной молили Всевышнего:
«Да, столица всем хороша,
Помоги, Господь, съехать в Петрищево!
По родне стосковалась душа.

На Аксинью, на Полухлебку,
Моя бабушка родилась.
Ксюша бойкая, крепкая девка,
Всем по сердцу, видно, пришлась.

Её барыня лично крестила,
Золотой надевала крест,
Свою шубу с плеча подарила.
Знамо дело – высокая честь.

Эти детства счастливые годы
Бабка будет всю жизнь вспоминать:
Ощущенье любви и свободы,
Бородатый отец, рядом мать.

Ксюша даже в школу ходила,
В небольшой церковный приход.
Вспоминала: «Способно училась,
Только жалко, всего один год»

И вот с этим образованьем
Жизнь свою прожила в труде.
Её мудрость давала ей знанье,
А ещё уваженье людей.

С семи лет поселились в Петрищево.
Все сбылось: знать услышал их Бог.
Стали жить под своею крышею.
Быт крестьянский нелёгок и строг.

Ксюша в школу уже не ходила –
Надо мамке во всём помогать.
Братьев нянчила, мыла, кормила,
Шить бралась, а также вязать.

Ткать на кроснах льняные полотна,
Сучить пряжу с веретена.
Все умело, быстро, добротно.
Жаль – пришла мировая война.

Ксюша – в город. На фабрике шила,
На войну обшивала солдат.
А в деревне Хрипково – милый
Ждал-пождал, был посвататься рад.

И посватал. Торжественны лица.
Хошь не хошь – соглашайся иди.
Согласилась. Прощай столица.
Вся в Хрипково жизнь впереди.

С молодым желаньем и силой
Поднимали хозяйство своё.
Сами сеяли, сами косили,
Всюду вместе и всюду вдвоём.

И родились у них с Иваном
Девок четверо, мальчиков два.
Только мальчики умерли рано…
Ну какие тут скажешь слова…

Иван хваток. На вид простодушен
И другим норовит подсобить.
Как-то раз не послушал он Ксюшу,
Так случилось, что хуже не быть.

Горе! Горе! Ивана не стало.
Младшей Тоньке – месяца три.
Тогда Ксюша без чувств упала,
Лишь в бреду повторяла: «Умри!»

Ну за что же ей это горе?
За какие такие грехи?
Расплескалось семейное море
В брызги дней несчастных, лихих.

Всё отнялось – и руки, и ноги,
Не могла и ни есть, и ни пить.
Лишь одно просила у бога –
Вместе с мужем похоронить.

Так поленом три дня пролежала,
На четвёртый свекровь подошла.
«Ты, касатка, вставай, я устала.
Я все сделала, что могла.

Я старуха, осталось не много
На земле моей жизни – чуть.
Нету дней для меня у Бога,
Лишь один – чтоб навеки уснуть.»

И добавила: «Дочка вся синяя.
Уже нет её сил кричать…»
Вот тогда и встала Аксинья,
Стала Тоньку кормить и качать.

В тридцать три свекровь схоронила.
Девок четверо, все мал-мала.
Поняла, что своё отлюбила.
Ради дочек всю жизнь прожила.

В восемнадцать посватали Клавку.
Санька – хлёсткий, серпуховской.
Когда Тонька ходила под лавку,
Клавка сделалась городской.

Валька тоже отправилась в город.
ФЗУ набирало девчат.
Но война громом грянула скоро.
Бабы – ждать, да от горя кричать.

А в колхозе на них вся работа.
Мужиков забрали на фронт.
Мало спали, трудились до пота,
Чтобы немцу дать окорот.

Вот тогда-то пришлось Аксинье,
Моей бабке, тянуть и колхоз.
Где взяла она только силы?
Было всё, только не было слез…

Под Москвой Манька рыла траншеи,
Валька в двадцать ушла воевать.
Весь колхоз был на бабской шее.
С Тонькой младшей пришлось горевать.

Валька встретила мир в Бухаресте.
Там салюты, медали на грудь.
Там же стала женой, не невестой.
Впереди был на Родину путь.

КЛУБ

Пять дворов назывались Выселки.
От деревни Хрипково отруб.
В них колхоз до войны ещё выстроил
По всем будням пустующий клуб.

Бабка Лиза его штукатурила
И под праздник скоблила полы.
Мы с Серёгою с ней дежурили,
Расставляя скамейки, столы.

На стене, правее от сцены,
Возвышалось Политбюро.
За кулисами – бронзовый Ленин
И плакат про советский народ.

Рядом хмурый гипсовый Сталин,
Как  в предчувствии: спишут на склад…
Ещё время хулить не настало,
Но и слава пошла на спад.

Мы с Серёгой пели «Катюшу»
И про Щорса, как воевал.
Ленин, щурясь, внимательно слушал,
А Будённый в усы подпевал.

И была это нам утеха,
Не забытая из утех.
В пустом зале раскатистым эхом
Разносился со сцены наш смех

КОЧЕТКОВ

Иногда были в клубе танцы.
И на «тулке» играл Кочетков.
Щеки девок горели румянцем.
Жалко, было нам мало годков.

Кочетков с Мосолова родом.
Хваток, чёрен, горяч и курчав.
Он недавно узнал вкус свободы,
По которой лет восемь скучал.

По чьему-то злому навету
Пережил и Кресты, и Сибирь.
Он пришёл домой с волчьим билетом,
На гармошке играл, пил чифирь.

Кочетков – голова курчава,
Смугл с лица, как цыган на вид,
Гармонь пела, страдала отчаянно,
Словно знала,  о чем скорбит.

Лампы в клубе тускло светили.
Керосин догорал в фонарях.
Вальс играть Кочеткова просили-
Он играл, где-то в мыслях паря.

В клуб, как тени, шли перестарки.
Без надежды, чуть выпив вина.
Им хотелось объятий жарких.
Женихов их побила война.

Они парами в вальсе кружили
Под злой скрежет по полу песка.
Жаль, любили, недолюбили.
Кровь, как пули, стучала в висках.

Танцевали всегда уныло,
Словно гору тянули грехов.
Перебила война, перебила
Ни за что, ни про что женихов.

Вдруг тряхнет головой курчавой
Кочетков, развернув гармонь,
И разгонит мысли печальные,
Полыхнет гармонь как огонь.

Горячась, девки на спор пускались
Каблуками стуча вперепляс.
И на лавки валились, сдавались.
Отдохнув чуть, просили вальс.

Кочеткова все девки любили.
Динка с Валькой бились до слез.
Их обеих цыган *умылил*.
Кого больше – другой вопрос…

Это было жаркое лето,
До рассвета играла гармонь,
Над землёй пролетали кометы
И восток зажигал огонь.

С перебором играла гармошка,
Утекла прошлой жизни река
Из деревни, всеми заброшенной,
К отведённым судьбой берегам.
 
ВАЛЬКА КОСТРОМИНОВА               

Валька Костроминова
По деревне носится.
Женихи посгинули,
А Валька замуж просится.

Из себя вся яркая
И огонь под юбочкой,
Дружит с перестарками,
Держись, мамка Любочка!

Вальке Лёвка нравится,
Кочетков с гармошкою
Только он все пялится
На Динку из Алешкова.

Кочетков цыганистый,
Кудри кучерявятся,
Кавалер осанистый,
Динке тоже нравится.

Валька целомудрена,
Волосы взавивочку,
Щечки чуть припудрены,
В кофточке без лифчика.

В клуб приходит ходкая,
Дескать, я свободная.
Юбочка короткая,
Потому и модная.

Валька хорохорится,
Кочетков упрямится.
«Коли не пропойца,
Полюби красавицу».

Мучает бессонница
По ночам красавицу:
«Лёвка к Динке клонится.
Пусть костьми подавится».

Лёвка режет «русского»,
Валька бьёт чечёточку.
Юбка жмёт  ей узкая,
Падает расчесочка.

Будет плясать до свету,
Динка не соперница.
Всех запляшет до смерти.
Лёвка не отвертится.

Валька вся поспелая,
Грудь наружу просится.
Не для виду смелая.
В глазах черти носятся.

В пляске все ей сдалися.
Не сдержать за талию.
Пуговки порвалися,
Ох, хитра каналия.

Ловко ли, не ловко ли,
Своего добилася,
В Покров тихо с Лёвкою
Пошли поженилися.

НА ТАКИХ И ДЕРЖАЛАСЬ ДЕРЕВНЯ

За дорогою клуб рядом с почтой,
Сельсовет, в двух шагах магазин.
К каждой пятнице, помню точно,
Грузовик товар привозил.

В сельсовете был главным Баранов.
Городской, аккуратный на вид.
Унимал он солдаткам раны.
Точно знал, у кого что болит.

Заболел и скоро не стало.
И его Гриценко сменил.
Все деревня взахлёб хохотала,
«Здоровеньки булы»,– говорил.

Каждый день выпивал чекушку
Под цыбулю и сала шмат.
Подходили его послушать
Все: от взрослых и до ребят.

К магазину народ собирался,
Начиналася кутерьма.
Кто-то спорил, а кто-то ругался,
Так, что стёкла дрожали в домах.

И бывало, у всех вяли уши
От солёного с перцем  словца.
Поминали в сердцах чью-то душу,
Чью-то мать и при этом отца.

Шли пешком, подъезжали в подводах ,
Старых кляч понукая в бока.
Как на выборах, было народу.
Шли сблизи и издалека.

Лошадей, повернув к коновязи,
Наспех бросив им сена клок,
К магазину бежали сразу,
Чтоб других быть первей чуток.

У дверей магазина давка.
Все к прилавку стремились гурьбой.
Из соседней деревни Клавка
С мужиками вступала в бой.

Были здесь и степенные люди,
Что с ухмылкой глядят на народ.
Были те, кто широкой грудью
Пробивался к прилавку вперёд.

Разбирали сахар, селёдку.
Бабы - ситчик, на кофту отрез,
Мужики покупали водку -
Под лозою снимали стресс.

Собирались танкисты, пехота,
И Балтийский, и Северный флот,
Был прошедший штрафную роту,
Убежавший из плена пилот.

Иван Ларин сидел напряженно,
Лицо в страшных багровых рубцах.
Горел в танке, в бою подожженном,
Ноги, руки – не лучше лица.

А когда стакан наливали,
Держал скрюченною рукой ,
На груди звенели медали,
А в глазах - бесконечный бой.

Захмелев, горланили песни,
Вспоминали Одессу и Крым,
Как к Москве отступали из Бреста,
И как с Жуковым брали Берлин.

И крест – накрест, любя, обнимались,
Словно не было ближе, родней.
И нередко слезьми умывались,
Вспомнив тех, кто погиб на войне.

Манька Ларина подходила.
Рука левая на боку.
Покрестясь Христом Богом, просила:
«Хватить лить моему мужику».

И её в свой круг приглашали,
Фронтовою была медсестрой.
Как себе, до краев наливали,
Будто снова идти ей в бой.

Привередничать Манька не стала,
Но, едва пригубив стакан,
«Дел,-сказала,- дома немало.
Хватить пить! Поднимайся, Иван!» 

И вставал Иван, усмехнувшись,
Гимнастёрку не застегнув.
Он во всём теперь Маньку слушал,
Словно ей доверял судьбу.

И пошёл с женою вобнимку.
Жизнь большая у них впереди.
Будут дети: Петька и Нинка.
И медальный звон на груди.

Будет рубленый дом пятистенок.
Иван – лучший из всех тракторист.
Будут даже награды на сцене,
Сын – известный в стране артист.

Под лозой  ватага кипела,
Кто-то в мыслях ещё воевал,
Кто-то песни горланил несмело,
Кто-то с немцем бой вспоминал.

Вот Сысой, разухабившись, стоя,
Резко взмахивал культей,
Вспоминал эпизоды боя,
Свой последний победный бой.

Он был с двадцать второго года,
С сорок первого – на войне.
Бесшабашен, любил свободу,
А девчат, конечно, вдвойне.

Всю войну ни разу не ранен.
Был удачлив и очень везуч.
Возвратился он с поля брани,
Словно яркий солнечный луч.

Но сыграла судьба шутку мерзкую.
Себя Санька не мог простить:
Отхватила соломорезка
Не щадя ему правую кисть.

Под лозой опьяневший, плача,
Вспоминал он последний бой.
Отвернулась от Саньки удача,
Не поспоришь, видать, с судьбой.

Запил с горя Сысой по-чёрному.
Текут пьяные слёзы рекой,
По щекам хлещут злые вороны -
Гонит он их культей, не рукой.

И не знает, куда от них скрыться,
Норовят все достать крылом.
Но однажды Сысою приснится,
Что женат и с детишками дом.

С того дня все сложилось неплохо.
Он женился. В семье пять детей.
И такой домино отгрохал,
Словно было десять кистей.

И стал жить он ладно, на зависть.
Видно, всё же берег его Бог.
Говорили: « Санька - красавец,
А другой ведь и спиться мог!»

На таких, как Иван и Санька,
И держалась деревня моя.
Один Нюрку любил, другой – Маньку.
Для них главное – дом и семья.

Только вот Костромин– китаец,
Словно чувствуя в чем-то вину,
Мужикам под лозой не каялся,
Как был в лагере и плену.

Далеко обходил  ватагу,
Был понур, без причины угрюм.
Может быть, он ходил под страхом
В голове роящихся дум.

Или зло держал на Настасью,
Что решила: «Погиб на войне».
Потому с постояльцем сошлася.
От того-то и злился вдвойне.

Но с Настасьей все разрешилось.
Как узнала, что в лагере он,
К мужу съездила, повинилась.
То, что было, кошмарный сон.

И всю жизнь была благодарна
За хороший Аксиньи совет:
«Постоялец, Настюха, не пара.
Езжай к мужу. Его лучше нет.»

Обошлось. И дети родились:
Сын Серёга и двое девчат.
В целом всё хорошо сложилось:
Костромин не рубил с плеча.

Что сказать? Деревенские судьбы
Не похожи одна на одну.
Сколько в жизни всего ещё будет?
Миром всем поднимали страну!!!

Уходила война в годы прошлые,
Заживала сердечная боль,
Выпивали за жизнь, за хорошую,
За родных, за детей, за любовь.

Вспоминали в слезах не пришедших
С поля боя девчат и ребят.
Обелиски  на землю грешную
Стали памятниками солдат.

Потому под лозой и гудели
Мужики день деньской дотемна.
Пацаны, изловчась, сумели
Хоть чуть-чуть поносить ордена.
 
КИНО

Вся, казалось, шумела округа,
Но ещё развлеченье одно:
В нашем глиной мазаном клубе
Раз в неделю крутили кино.

Чарли Чаплин и Лёня Утёсов –
Выворачивали животы.
Хохотали и дети, и взрослые,
До ушей разрывая рты.

И у многих сводило скулы,
Вылезали глаза из орбит,
Умирали на лавках, на стульях,
Как взаправду, не делая вид.

Вся деревня валилась от смеха,
Вытирая солёный пот.
Уже «кинщик» давно уехал,
Все смеялись на год вперёд.

Но когда шел четыре серии
С Гришкой Мелеховым «Тихий Дон»,
Понимали, смотрели, не верили,
Что с Натальей останется он.

Гришка сох по соседке Аксинье,
Не любила Степана она
Жаль, по судьбам тогдашней России,
Как пожаром прошлася война.

Бабы, плача, жалели Наталью,
Гришки Мелихова жену,
И корили распутницу Дарью,
Что себя утопила в Дону.

Все желали Григорию счастья,
Чтоб с Аксиньей стал жить наконец.
Но однажды утром ненастным
Погубил её пули свинец.

Ах, Россиюшка, мать – Россия!!!
Бабы выплакали глаза.
Моя бабушка, тоже Аксинья,
Просыпалася вся в слезах.

По второму, по третьему разу
Фильм смотрели которую ночь
И молили судьбу – заразу,
Но ничем не могли помочь.

А потом Давыдова с Лушкой
Из « Поднятой», шутя иль коря,
Обсуждали, снимая стружку,
И копировали Щукаря.

Дети ждали «Чапаева» очень,
Чтобы с белыми воевал.
И хотели, чтоб этой ночью
Наконец переплыл Урал.

А ещё Алексей Мересьев
До утра не давал уснуть.
С ним ползли, замерзая, лесом
И валились без сил под сосну.

Вместе с ним стреляли в медведя,
Целясь прямо в открытую пасть.
Просыпались от сна или бреда
И вставали, боясь упасть.

Вместе с ним на заданье летали,
Обрубая «Юнкерсу» хвост.
И носили отцовы медали,
Как положено, в полный рост.

ДЕРЕВЕНСКОЕ ДЕТСТВО

На кургане любили биться,
Как взаправду, играя в войну.
Побеждали тевтонских рыцарей,
Защищая родную страну.

Мы с друзьями Серёгой и Лёвкой
На кургане раскопки вели.
Здесь, лопатой работая ловко,
Наверх много подняли земли.

Мы искали половцев клады.
И булатные русских мечи,
Но напрасно. Нам вместо награды
В синем небе кричали грачи.

В сенокос мы везли волокуши,
Стога ставили мужики,
Кони были под нами послушны,
Хлеб губами брали с руки.

Подо мною гнедой статный «Листик»–
Строевой, незаезженный конь.
Шёл галопом и крупной рысью
На бегу и в работе – огонь.

Мы азартно работали в поле,
Разъедала нам раны соль
Ягодицы сбивали до боли,
Только ночью будила нас боль.

Это было волшебное лето
И как сказка лунная ночь
С табуном дожидались рассвета
Ужас страхов отбросив прочь.

Мы коней к водопою водили
И на углях картошку пекли
В чёрном небе нам звезды светили,
А в костре догорали угли

И пугали  длинные тени
От стреноженных путом коней.
Мы подкидывали поленья,
Чтоб костер горел посильней.

Жарким летом на утренней зорьке
Дома спали у большака.
В хлевах душных ранняя дойка.
Всех как медом манила Ока.

К реке летом грибными местами,
До усадьбы Поленова - час.
Жаль, тропинки позарастали,
Да и кто там ждет нынче нас.

Мы ватагой в грибные годы
Бороздили Заокский лес,
Наслаждались рекой и свободой,
Где сосновый бор до небес.

Там, в глубинах дремучего леса ,
Где людей не ступала нога,
Пировали, наверное, бесы,
С ними старая баба яга.

А из их компании леший
Грибников кругами водил.
В этот лес ни конный, ни пеший
Без молитвы не заходил.

А ещё медведи, случалось,
Обирали малиновый куст.
И мы тоже, снимая усталость,
Её пробовали на вкус.
 
Над Окой живописные кручи
Любовались теченьем воды.
А к изгибам реки и излучинам
Подступали Тарусы сады.
 
За садами ржаное поле
Золотой поднималось стеной.
С реки ветер, гуляя по воле,
Разгонял ржи колосья волной.
 
На пригорке правее поля
В перекрестии трех дорог
Была церковь. От злой церквей доли
Господь Бог её уберёг.

К ней дорожки натоптаны были
По-над берегом, над Окой.
В ней старушки тихо молились
За здоровье и за упокой.

По окрестностям разносился
Колокольный её перезвон
И народ в ней усердно молился,
Когда батюшка шел на амвон.

И на Пасху к ней приходили
Святить с радостью куличи.
В ней здоровья у Бога просили,
Когда были бессильны врачи.

Потому-то сюда привозили
Новорожденных малых детей.
И, бывало, их тайно крестили,
Несмотря на запреты властей.

***

Здесь безбрежная спелая нива
Уходила за горизонт,
А мы, глупые и счастливые,
Любовались небес бирюзой.

На всю жизнь остались виденья
Мест приокских. Их благодать.
И рождается ощущенье,
Будто лучше их не 

В мире много есть мест красивых,
Экзотических разных стран.
Только мне дорога Россия,
А в ней Шишкин и Левитан.

А когда я искал спасенье
От навязчивости строки,
Обращался к Сергею Есенину,
Чтоб помог тому, кто с Оки.

Деревенское детство беспечно.
Зато помнится вкус молока.
Мне казалось тогда бесконечной
И загадочною Ока.

И поленовские пейзажи
Оживают. Так хороши!
Кто хоть раз побывал здесь скажет:
Это место для русской души.

***

За Окой - Алексина стройки,
На ладони – подать рукой.
Большаком зимой да на тройке-
Побыстрей к ним, чем летом рекой.

Раньше зимы снежные были:
То метель, то трескучий мороз.
В чернолеске к утру волки выли,
Нас, детей, пугая до слез.

Помню ночи, свирепые вьюги
Заметали до крыш дома.
Была печка нам лучшей подругой.
С ней не страшны мороз и зима.

А к утру, выбираясь из плена,
Мы копали в снегу просвет,
Словно знали: нас ждут перемены,
Жаль, деревне в них места нет.

А пока мы рыли окопы,
Блиндажи  накрывали в снегу.
По траншеям носились галопом,
Побеждая врагов на бегу.

Дотемна катались на санках,
Даже в кровь разбивали носы
И визжали, скользя в ледянках,
И минутой казались часы.

КУРГАН
      
Ах, деревня моя, деревушка:
Пять дворов, да и тех уже нет.
Не война, их безлюдье разрушило,
Не живёт здесь никто много лет.

Сад зарос кустами, бурьяном.
Липа спилена на дрова.
Ветер мчится сюда, словно пьяный,
На развалинах пировать.

Нет друзей, ни Серёги, ни Лёвки.
Мне теперь их уже не найти
Лёвке мать пророчила громко:
«Разбегутся ваши пути.»

Мы разъехались в разные страны.
Не упишешь в одну строку.
Только вот не забуду курган я,
Большой лес, а за лесом Оку.

То ли с радостью, то ли с болью,
Повидав много разных стран,
Я вернулся. Не пахано поле.
А на поле, как прежде, курган.

Он стоит один, величаво,
Часовой неизменный страны,
Храня воинов русских славу,
Тайны давней, забытой войны.

Я родился и вырос в России
В ней деревня у большака.
Курган в поле и небо синее.
Большой лес, а за лесом Ока.

Вот такая была деревушка.
Она в памяти навсегда.
В тишине ночной можно слушать,
Как по рельсам бегут поезда.

И, наверно, трудно поверить:
Всего ста километрах Москва,
А у нас не заперты двери,
Под окном шелестит листва.

ЖИЗНЬ МОЯ КАК РУЧЕЙ СТРУИТСЯ

Просыпаясь  солнцу навстречу,
Руки радостно протяну.
Вот мой дом. Вот под горкою речка.
Моя память в их  вечном плену.

Жизнь изменчива и быстротечна.
Солнце в небе меняет луну.
Млечный Путь в скитании вечном
Подсказал мне для жизни страну.

Много лет я живу в Беларуси
И других наград не хочу.
Я давно не виделся с Русью
И к ней памятью детства лечу.

Вспоминаю поля, овраги,
Занесенные снегом леса.
Мне, наверно, не хватит бумаги,
Чтоб с любовью про все написать.

По бескрайним российским просторам
Не спешит в Беларусь снегопад.
Смыли дождики пышность убора
Тихой осени яркий наряд.

Листья жёлтые улетели,
От дождей сад поникший устал.
Ждёт декабрь танцы вьюг и метелей,
Как ждут праздник во время поста.

Нет зимы, только тучи да тучи.
Тонок стал отрывной календарь.
А декабрь дождями замучил.
Всё не так, как бывало встарь.

В эту пору, бывало, избы
Укрывал снег искрист и колюч
И луна, как холодный призрак,
Чуть выглядывала из-за туч.

Над великой русской равниной
Дым столбами стоял из труб
И в дороге морозной, длинной
Был спасеньем овчинный тулуп.

Сани снег глубокий месили,
Кони в инее. С ноздрей пар.
Придорожная прелесть России
Печей русских натопленных жар.

Запах хлеба в избе подового
На  большом капустном  листе –
Память детства снова и снова
Возвращает к исходной версте.

***

Я любому рад времени года.
Мне зима и весна хороши.
Удивляюсь капризам природы.
Осень с летом – восторг для души.

Раньше зимы  как зимы, бураны.
А метель – не метель – ураган.
А сегодня мне кажется странным
В декабре над рекою туман.

Жаль, метель не резвится в поле,
Не трещит по дорогам мороз,
А деревья озябшие, голые
Не готовы к зиме всерьёз.

На сирени набухли почки,
В берег Припяти бьётся волна,
На реке утки крякают ночью,
Не нужна им чужая страна.

Мне такая зима непривычна.
Снега нет и сугробов нет.
Даже, кажется, неприличным
На весну похожий рассвет.

Есть какое-то возмущенье
У того, кто мороза ждёт.
Народ хочет, чтоб на Крещенье
На реке был надёжный лёд.

Чтобы в прорубь старый и малый,
Покрестясь, окунуться мог,
Чтобы русской душе разудалой
Помогал православных Бог.

Чтобы тело розовым цветом
Наливалось, здоровьем дыша.
И ядрёной зимы рассветы
Ощущала моя душа.

Чтоб зимы на весну переходы
Ликованием были полны,
Чтобы радовалась природа
Красоте невесты-Весны

Чтоб затем было жаркое лето
С чудным запахом спелых трав
И сбывались дедов  приметы,
Ублажая их гордый нрав.

Чтоб затем была осень в рубинах,
Полыхающих гроздей рябин.
Ах, волшебницы леса рябины.
Я без них как- будто один.

К ним иду я по леса краю,
Улыбаясь и не спеша
И как пьяный взапой обнимаюсь
В унисон с ними вместе дыша.

***

Ну какое же  чудо природа!
Кто её почувствовать смог,
Того, знамо дело, от роду
Наградил, сильно балуя, Бог.

А меня наградил днём рожденья,
Вновь я встретил апрельский рассвет.
Снова чувствую крови движенье,
Словно мне восемнадцать лет.

Жизнь моя как ручей струится.
Журавлиный доносится крик
Календарь, отвернув страницу,
Льстиво шепчет: «Ты не старик».

Эту лесть, словно дар принимая,
И, конечно же, в мыслях греша,
Я друзей и подруг вспоминаю,
Пусть их радуется душа.

Пусть с зимы на весну переходы
Ожиданием будут полны.
Сердце радо пусть солнца восходам
И грустит с убываньем луны.

Пусть весна встретит жаркое лето,
Торжествуя, как в майский парад.
И пусть спать не дают рассветы,
Наливается соком сад.

Лето нехотя канет в осень,
У которой своя краса.
Пусть берёз золотые косы
Увлажняет её роса.

Осень дождиком выльется в зиму,
Замыкая привычный круг,
А в России, в местах родимых
Проживает мой лучший друг.

Он поздравит меня с днём рожденья,
Позовёт к себе в гости зимой.
Мы отметим с ним вместе Крещенье,
Окунёмся в воде ледяной.

Там, в Крещенье, гордясь собою,
Скинув шубы на толстый лёд,
В прорубь ринется голой гурьбою
Покрестясь, православный народ.

Наберётся в проруби силы,
Ощутит восторг куража,
Не остудят истоки России,
В нём сыновьей любви пожар.

Русь извечная, добрая, сильная!
Я тебя и люблю и горжусь!
Дал же Бог родиться в России,
Чтоб влюбиться потом в Беларусь.

***

В Беларуси – лесные просторы.
Аист с юга в гнездовья спешит.
В ней не встретишь скалистые горы
И не будет здесь подлой души.

Здесь в садах цветут белые розы,
Весной радует яблонь цвет,
Здесь такие, как в Туле, берёзы
И такой же апрельский рассвет.

Всё вокруг для меня родное.
Глазу мил ладно сложенный сруб.
Наслаждаюсь криничной водою,
Пью вино мне желанных губ.

Здесь живут мои дети и внуки,
Здесь друзья и большая семья,
Здесь твои усталые руки,
Половинка родная моя.

И когда я с озёрной сини
Тихо,с грустью смотрю на Восток,
Это значит, я помню Россию
Мне рождением данный исток.

Вспоминаю Хрипковские Выселки,
Наш большак, дом под липой родной,
В волнах память плаваю мысленно,
Обретая душевный покой.

Русь родимая! Кровь моя, сила!
Ты добра и любви река!
Обнялись Беларусь и Россия
На всю жизнь, навсегда, на века!