Лесли, которая обнаружила, из чего соткана ложь

Было время, когда Лесли обладала странным и болезненным даром — она чувствовала ложь. Не как сыщик, а как рана, которая саднится при прикосновении к неискренности. Предательство, мелкая неправда, игра — всё это отзывалось в ней физической болью, острой и жгучей. Её собственные травмы и оценки создавали мир, где она была вечной жертвой обмана, а каждый обманщик — врагом, которого нужно было разоблачить и чуть ли не уничтожить. Она вцеплялась в каждую неправду с яростью, от которой потом сама же и страдала.
И жизнь, этот великий учитель, посылала ей урок за уроком в виде однотипных ситуаций. Циклы обмана смыкались: боль, ярость, усталость, затишье — и снова. Карусель, с которой нельзя сойти. Но в какой-то момент Лесли, уже шедшая путём осознанности, заметила нечто новое. Цикл не просто повторялся — он закручивался в спираль. Каждый новый виток поднимал её выше, в новую мерность понимания. Боль ещё была, но уже не та. Она стала наблюдаемой.
А потом наступил виток, где ложь в мире проявилась с такой оглушительной силой, что спираль раскалилась докрасна. И тут случилось чудо: Лесли не сгорела. Она стала просто… детектором. Чистым, беспристрастным прибором, который регистрирует явление, но не судит его. Весь мир, все отношения, вся человеческая игра предстали перед ней как тончайший, искусный мираж, сотканный из иллюзий и договорённостей. И это больше не ранило. Но её внимание, словно заворожённое, всё ещё застревало в этом спектакле.
Тогда она, как истинный исследователь, решила изучить сам прибор. Она погрузилась в само наблюдение. Кто наблюдает ложь? И сделала поразительное открытие. Наблюдатель, наблюдаемое и сам процесс наблюдения состояли из одного и того же вещества — из внимания, из сознания. И в момент этого обнаружения они все трое… растворялись. Как сон при пробуждении.
«Кто же я тогда, если не этот наблюдатель?» — пронеслось эхом в пустоте.
И проявилось Нечто. Не имя, не форма, не состояние. Просто оно. Отличающееся от всего прежнего. И Лесли вдруг с абсолютной ясностью увидела: мир именно такой, каким она его наблюдает. А что, если и эта ясность — всего лишь очередной слой иллюзии? Красивая духовная концепция? Она замерла в тишине, без реакции, без оценки.
Но тут возник другой, почти смешной вопрос: А как мир примет её, такую? Мир-то продолжал видеть прежнюю Лесли — уязвимую, эмоциональную, предсказуемую. И она осознала великий парадокс созидания: другие люди, своими ожиданиями и взглядами, продолжали создавать её старый образ. А она, в свою очередь, своим молчаливым знанием, создавала их, создающих её. Это была бесконечная зеркальная комната, игра отражений без начала и конца.
Игра длилась до того мгновения, пока она не шагнула — нет, не шагнула, а провалилась — в то, для чего нет точного слова. В «Есть».
Всё просто Есть. Ложь есть. Правда есть. Боль есть. Тишина есть. И она есть. Не как тело или личность, а как это самое «есть». На миг она обрела не бытие, а бытийность, сам факт присутствия вне форм.
«Но кто это обнаружил? — едва шевельнулось где-то на задворках. — А что, если и это — ложь?»
И её внутренний поиск, лишённый теперь внешней цели, сменил направление. Её перестала волновать ложь других. Жажда разоблачения обратилась внутрь, в бескрайние просторы самой себя. Она стала искать неправду в самой источнике, в том самом «Я Есть». Состояние нарастало, как мощный, тихий гул.
«Есть» не имело тела. Не имело понятий. В нём растворились «создающий» и «создаваемое». И тут возник парадокс, над которым ум Лесли споткнулся бы насмерть, если бы он ещё функционировал как прежде:
Она об этом писала.
Как? Если нет того, кто пишет? Если нет наблюдателя, который свидетельствует, откуда берутся слова?
Комната была. Голос Амритайи в наушниках, казалось, звучал. Шум мира за окном. Всё это слилось в единый, оглушительный гул бытия. И Лесли с абсолютной уверенностью поняла: это не может создавать она, как личность. Её тело и ум просто не знали об этом. Это превосходило их. Это вмещало их.
И тогда началось. Вихрь осознания, невероятной лёгкости, переходящей в невесомость. А её пальцы… её пальцы сами застучали по клавиатуре. Отстукивали ритм. Ритм неизвестной даже ей самой сказки. Тело стало писать. Не она писала телом, а Бытие писало её телом. В этом не было личности, не было желания выразить. Было просто движение, как течение реки, как рост травы, как биение сердца. Осознанное, ясное, чистое действие, рождённое не из мысли, а из самой Источности.
На экране возникали слова, строки, образы. Они были свидетельством, оставленным никем и всем одновременно. Лесли смотрела на это, и в ней не осталось даже удивления. Было лишь тихое, полное принятие того, что сознание может писать. Что оно и есть эта вечно творящая, самовыражающаяся Пустота, которая однажды назвала себя Лесли, чтобы через неё узнать саму себя в истории про ложь, спирали и дивное, беззвучное Слово.