Восковое лицо

В мастерской пахло воском и старой древесиной. Воск — не тот, что в церквах, а промышленный, с примесью смолы, чтобы держал форму в жаре. Древесина — дуб, почерневший от десятков лет. На полках стояли сотни флаконов с пигментами, и каждый имел свою историю: тот, что слева, с охрой, остался от заказа для музея в Граце, где требовалось воспроизвести цвет кожи умершей графини.
Мастер не помнил, когда его начали звать Мастером. Давно. Имя у него было, но оно отпало, как старая корка. Теперь он был Мастер, и воск не требовал большего.
В дверь постучали три раза, равномерно. Он узнал этот стук. Он не слышал его тридцать два года, но узнал. Время не изменило ритм пальцев.
Она вошла не сразу. Стояла в дверях, и он смотрел на нее сквозь лупу, которую держал над восковой кистью. В лупе все искажалось, и она казалась молодой. Потом он опустил лупу. Волосы поседели неравномерно, лицо стало тоньше, глаза глубже. В них было то, что он никогда не умел передавать воском: знание того, что жизнь конечна.
— Я думала, ты не узнаешь, — сказала она.
— Я узнал стук. Все остальное не важно.
Она вошла и села на старый табурет, который стоял там еще с ее времен. Он не выбрасывал вещи.
— Мне нужна фигура, — сказала она прямо.
— Фигуры я делаю каждый день. Кому-то для памяти, кому-то для маски.
— Мне для прощания.
Он положил лупу. В его мастерской не было зеркал, и он учил учеников выражать себя в воске. Воск отражает не лицо, а внутреннюю форму.
— Ты уходишь куда-то?
— Да. В больницу. А оттуда — дальше.
Он не спросил, куда дальше. В его мастерскую приходили те, кто знал.
— Какую фигуру ты хочешь? Молодую себя? Или ту, что ты есть сейчас?
— Молодую, — ответила она без колебаний. — Чтобы они видели меня такой, какой я была, когда была собой.
— А кто они?
— Муж. Дети. Они не знают ту меня, которую ты знал. Они знают другую. Я хочу, чтобы ушла та, которую они знают, а осталась та, которой я была.
Она достала из сумки свёрток и развернула его на столе. Там было платье — синее, с белым воротником, выцветшее от времени. Он узнал его. Это было то самое платье, в котором она работала здесь, когда ей было двадцать три. В нём она стояла у печи и впервые залила воск в форму, дрожащими руками, боясь сделать ошибку. Он стоял за её спиной и направлял её локоть.
— Я хотела его выбросить, — сказала она. — Не смогла. Теперь знаю, зачем хранила.
Мастер взял платье. Он провёл пальцами по воротнику и почувствовал, как дрогнула его рука.
— Я не могу этого сделать, — сказал он и отпустил платье.
— Почему?
— Потому что та, которой ты была, не существует. Она существует только в твоей памяти. А воск — это фиксация настоящего, не воспоминание.
— Ты делал такое раньше. Для вдовы графа Эстерхази ты делал фигуру молодой графини.
— Графиня умерла в восемнадцать лет. Она такой и осталась. У нее не было другой себя. У тебя есть.
— Значит, ты отказываешься?
Он встал и подошёл к печи, где воск плавился в медном котле. Помешивал его деревянной палкой, медленно, не глядя на неё.
— Я говорю, что воск не лжет. Если я сделаю фигуру тебя молодой, я совру. И ты это поймешь. И муж твой поймет. И дети.
— Они не знают меня молодой. Для них это не будет ложью.
— Нет! Восковая ложь тяжела тем, что она вытесняет живое, — сказал он жёстче, чем хотел.
Она молчала. Потом сказала тихо:
— Мой сын боится подходить ко мне. Он видит кости под кожей и отворачивается. Ему девять лет. Муж не выдерживает запаха больницы — он приходит раз в неделю, стоит у двери и уходит через пять минут. Я не хочу, чтобы они запомнили меня такой. Я хочу, чтобы у них была другая память.
Мастер повернулся к ней. Она плакала, но без звука, как плачут те, кто уже научился.
— Память нельзя заказать, — сказал он. — Память — это то, что остаётся после настоящего момента. Если я сделаю фигуру молодой тебя, я украду у них настоящую память. Они будут смотреть на воск и видеть не тебя, а свою вину за то, что не смогли смотреть на тебя живую.
— Может быть, это и есть милосердие, — ответила она. — Дать им ложь, в которой они смогут жить.
Он опустил палку в котёл. Воск был готов — нужной температуры, нужной консистенции. Он мог начать работу прямо сейчас. Набрать воск в форму, добавить пигменты, воссоздать черты её молодого лица. Он помнил это лицо. Он помнил, как она смеялась, когда у неё что-то получалось. Он помнил, как она уходила отсюда в этом синем платье, сказав, что выходит замуж и больше не вернётся.
Он мог сделать эту фигуру. Но тогда он потеряет то, что держало его в этой мастерской тридцать два года. Веру в то, что воск не лжёт. Что его ремесло — это не утешение, а свидетельство. Что каждая фигура, которую он создаёт, — это не маска для живых, а форма для мёртвых. Форма, которая говорит: вот как это было. Не лучше, не хуже. Так.
— Я сделаю фигуру, — сказал он наконец. — Но не ту, которую ты просишь.
— Какую же?
— Ту, которая нужна. Я сделаю тебя такой, какая ты сейчас. Но в этом платье. Я соединю то, что ты есть, с тем, чем ты была. Не для них. Для тебя.
Она смотрела на него долго. Потом кивнула.
— Когда начнёшь?
— Завтра. Сегодня мне нужно вспомнить, как это делается.
Она встала, взяла платье, снова свернула его и положила на стол.
— Оставь его здесь, — сказала она. — Оно больше не моё.

Она пришла на следующий день утром. Принесла с собой запах туалетного мыла и крема. Мастер почувствовал это, когда она села на табурет в центре мастерской, под светом, падавшим из высокого окна.
— Сними блузку, — сказал он.
Она не спросила зачем. Стянула через голову и осталась в тонкой сорочке. Руки её дрожали не от холода — в мастерской было тепло от печи. Может быть, от стыда.
Мастер взял измерительную ленту, старую, из потемневшего льна. Он обмеривал живых так же, как мёртвых: молча, методично. Начал с плеч — обвёл лентой ключицы, записал цифру в тетрадь. Потом грудь, талию, бёдра. Руки — от плеча до запястья, толщину каждого сегмента. Она сидела неподвижно, почти не дыша, и он чувствовал, как под его пальцами её тело напрягается.
— Ты стала легче, — сказал он.
— На двадцать два килограмма.
Он кивнул и продолжил. Теперь лицо. Он не прикасался к нему пальцами, только лентой. Расстояние от подбородка до переносицы, от скулы до скулы, ширину лба. Она смотрела на него снизу вверх, и он видел, что в её глазах — не просьба, а нечто иное.
— Я сделаю гипсовую маску, — сказал он. — Ты должна лежать неподвижно двадцать минут. Гипс будет тёплым, потом холодным. Ты не будешь дышать ртом, только носом. Если захочешь закричать — не сможешь.
— Я знаю, — ответила она. — Ты делал это со мной раньше, тридцать два года назад. Помнишь?
Он помнил. Тогда она была первой его ученицей, и он снимал с неё маску для обучения. Она испугалась, когда гипс начал схватываться, и он держал её руку, пока гипс не затвердел. Потом они сняли маску, и она увидела своё лицо в белом слепке, без цвета, без выражения — просто форму. Она не узнала себя и расплакалась.
Теперь он развёл гипс в миске, добавил воды до нужной консистенции. Она легла на стол, который он застелил грубой тканью. Он смазал её лицо вазелином, чтобы гипс не прилип к коже, к волосам.
— Закрой глаза, — сказал он.
Она закрыла. Он начал накладывать гипс — тонкими слоями, от подбородка к вискам. Работал быстро, но без спешки. Гипс тёплый, почти горячий, и она вздрогнула, когда он лёг на щёки. Потом привыкла. Он накрыл всё лицо, оставив только ноздри свободными для дыхания.
Она лежала неподвижно. Он стоял рядом, считал минуты. Гипс начал остывать, схватываться. Под белой коркой её лицо исчезло. Осталась только форма. Просто объём в пространстве.
Когда двадцать минут прошли, он начал снимать маску — осторожно, поддевая края. Гипс отстал от кожи. Он перевернул маску в руках. Внутри было её лицо — точное, вогнутое.
Она открыла глаза, села. На лице остались следы вазелина, и она вытерла их краем сорочки. Он протянул ей маску.
— Посмотри.
Она взяла её, повернула к свету. Внутри маски было углубление там, где были её скулы, впадины глазниц, линия губ. Всё было на месте, но перевёрнутое, как отражение в воде.
— Я не узнаю себя, — сказала она тихо.
— Потому что это не ты. Это форма, которую ты заполняешь. Воск заполнит её по-другому.
Он взял маску, положил на стол, начал готовить воск. Плавил его в котле, добавлял пигменты — охру для кожи, белила для светлых участков, каплю кармина для губ. Она смотрела, как он работает, и не говорила ничего.
Когда воск был готов, он залил его в маску. Медленно, тонкой струёй, чтобы не образовались пузыри. Воск заполнил углубление, принял форму её лица. Он оставил его остывать, и они сидели в тишине, слышно было только потрескивание печи и тихое дыхание.
Через час он взял восковой слепок. Осторожно отделил от гипса. И вот оно — её лицо, восковое, ещё без волос, без глаз, но уже узнаваемое. Он повернул его к окну.
— Теперь ты видишь?
Она встала, подошла, взяла слепок в руки. Воск был еще тёплым. Она провела пальцами по восковым скулам, по линии подбородка. Это было её лицо — не то, что она видела в зеркале каждое утро, а другое. Настоящее.
— Это я, — сказала она.
— Да.
Она поставила слепок на стол и отошла. В её глазах что-то изменилось.
— Когда закончишь?
— Через неделю. Может, меньше.
Она кивнула, надела блузку, пошла к двери. У порога обернулась.
— Спасибо, — сказала она.
Он не ответил. 
Когда она ушла, Мастер остался один с восковым лицом. Оно лежало на столе, освещённое косым светом, и смотрело в потолок пустыми глазницами. Он знал, что дальше: добавить волосы, вставить стеклянные глаза, раскрасить губы. Одеть фигуру в синее платье.
Но сейчас, в этот момент, лицо было просто формой. Ни молодой, ни старой.
И это было всё, что можно было сохранить.