Страсти по Анне Ахматовой... Учитель

Для понимания того или иного процесса, решения какой либо загадки или проблемы, необходим определенный путь, который позволит приблизиться к той двери, за которой и находится разгадка. Главной необходимостью является ключ, без которого невозможно открыть, именно эту дверь.
Ключом к пониманию и осознанию поэзии А.Ахматовой по моему глубокому убеждению, является тот, кого она называет своим Учителем. Именно от него, мы получим золотой ключ к самой тонкой и чувствительной представительнице поэзии Серебряного века.

Подражание И.Ф. Анненскому (И с тобой, моей первой причудой…)

И с тобой, моей первой причудой,
Я простился. Восток голубел.
Просто молвила: «Я не забуду».
Я не сразу поверил тебе.
Возникают, стираются лица,
Мил сегодня, а завтра далек.
Отчего же на этой странице
Я когда-то загнул уголок?
И всегда открывается книга
В том же месте. И странно тогда:
Всё как будто с прощального мига
Не прошли невозвратно года.
О, сказавший, что сердце из камня,
Знал наверно: оно из огня…
Никогда не пойму, ты близка мне
Или только любила меня.
1911 г.
Анна Ахматова

Учитель
Памяти Иннокентия Анненского
А тот, кого учителем считаю,
Как тень прошёл и тени не оставил,
Весь яд впитал, всю эту одурь выпил,
И славы ждал, и славы не дождался,
Кто был предвестьем, предзнаменованьем,
Всех пожалел, во всех вдохнул томленье -
И задохнулся...
1945
Анна Ахматова

Трилистник московский
Почти в альбом
Услышишь гром и вспомнишь обо мне,
Подумаешь: она грозы желала...
Полоска неба будет твердо-алой,
А сердце будет как тогда - в огне.
Случится это в тот московский день,
Когда я город навсегда покину
И устремлюсь к желанному притину,
Свою меж нас еще оставив тень.
Без названия
Среди морозной праздничной Москвы,
Где протекает наше расставанье
И где, наверное, прочтете вы
Прощальных песен первое изданье -
Немного удивленные глаза...
'Что? Что? Уже? Не может быть!' - 'Конечно!..'
И святочного неба бирюза,
И все кругом блаженно и безгрешно...

Анна Ахматова. Сочинения в 2-х тт. Москва, "Художественная литература", 1987.
Впервые - "Огонёк", 1964, 10 (март). В рукописи название "Московские акварели" исправлено на "Трилистник московский".

Название цикла связано с книгой стихов И. Анненского "Кипарисовый ларец"
В записной книжке  4 (РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1. Ед. хр. 99. Л. 18 об., 19), в автобиографии Анны Ахматовой читаем:
"Величайшим событием считаю выход "Кипарисового ларца", который я прочла еще в корректуре в брюлловском зале Русского музея.
Стихи я писала с 11 лет совершенно независимо от Николая Степановича, пока они были плохи, он, со свойственной ему неподкупностью и прямотой, говорил мне это. Затем случилось следующее: я прочла (в брюлловском зале Русского музея) корректуру "Кипарисового ларца" (когда приезжала в Петербург [на] в начале 1910 г.) и что-то поняла в поэзии" .
Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966)
Далее в этой же записной книжке:
"Вячеслав Иванов, когда я в первый раз прочла стихи в Академии стиха, сказал, что я говорю недосказанное Анненским, возвращаю те драгоценности, которые он унес с собой. (Это не дословно). А дословно: "Вы сами не знаете, что делаете наедине". А Сологуб много позже сказал: "Критика вовсе не собиралась признавать Ахматову, ее принудили к этому читатели".
В записной книжке ? 12 (РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1. Ед. хр. 106. Л. 9; с. 219):
<...> Только говоря об Анненском, Гумилев, уже поэт-акмеист, осмелился произнести имя своего города <Царское Село>, который казался ему слишком прозаичным и будничным для стихов <...>
Там же (Л. 32; с. 237), в плане книги - раздел II: "Шиповник цветет. 1946-1956":
1) Последняя трагедия Анненского. (Письма к С.К. Маковскому). см. ниже
В записной книжке ? 13 (РГАЛИ. Ф. 13. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 34 об.-34-33 об.-33 <обратная нумерация>; с. 267-268):
" Несколько слов об "Петербургских зимах" (за которые автор был бит). См. стр. Черубина де Габриак. После дуэли Вячеслав Иванов и Анненский были у Гумилева, а Волошин скрылся с петербургского горизонта и стал ездить в Москву.
Лизавета Ивановна все же чего-то не расcчитала. Ей казалось, что дуэль двух поэтов из-за нее сделает ее модной петербургской дамой и обеспечит почетное место в литературных кругах столицы, но и ей почему-то пришлось почти навсегда уехать (она возникла в 1922 г. из Ростова с группой молодежи...). Она написала мне надрывное письмо и пламенные стихи Николаю Степановичу. Из нашей встречи ничего не вышло. Всего этого никто не знает. В Коктебеле болтали и болтают чушь.
Очевидно, в то время (09-10 г.) открылась какая-то тайная вакансия на женское место в русской поэзии. И Черубина устремилась туда. Дуэль или что-то в ее стихах помешали ей занять это место. Судьба захотела, чтобы оно стало моим. Замечательно, что это как-то полупонимала Марина Цветаева (найти в ее "Прозе" это место) стр. 152.
Какой, между прочим, вздор, что весь "Аполлон" был влюблен в Черубину. Кто? - Кузмин, Зноско-Боровский? - и откуда этот образ скромной учительницы. Дмитриева побывала уже в Париже, блистала в Коктебеле, дружила с Марго*, занималась провансальской поэзией, а потом стала теософской богородицей.
А вот стихи Анненского, чтобы напечатать ее, Маковский действительно выбросил из первого номера, что и ускорило смерть Иннокентия Феодоровича. (См. Анненский - Маковскому письмо...) "Не будем больше говорить об этом и постараемся не думать". Об этом Цветаева не пишет, а разводит вокруг Волошина невообразимый очень стыдный сюсюк**.
<декабрь 1962>
* Гринвальд Маргарита Константиновна. Подруга Е. И. Дмитриевой. Летом 1908 года жила в ателье Волошина в Париже. "Девочка" или "Весёлая девочка" - так прозвал её Волошин. Запечатлена в романе А. Н. Толстого "Две жизни" (См. в кн.: Черубина де Габриак. Исповедь. М., "Аграф", 1999, с. 355, 357). 
** Имеется в виду статья М. Цветаевой о М. Волошине "Живое о живом".