Белое таежное безмолвие

— Ну что, Михалыч, опять наш Леший в поселок
не спускался? — молодая продавщица, зябко кутаясь
в пуховый платок, кивнула в сторону заснеженного
тракта, уходящего в черную стену леса.

Старик, раскладывающий на прилавке свежий хлеб,
лишь хмыкнул, стряхивая иней с бороды:

— А чего ему тут делать, Нюрка? У него там свои
собеседники. Сосны вековые да ветры буйные.
Ему с людьми тесно.

— Страшно, поди, одному-то... — поежилась девушка.
— Волки, медведи. Да и тишина эта... мертвая.

— Тишина, дочка, она разная бывает, — старик поднял
палец вверх. — У нас в поселке тишина пустая, от тоски.
А там, у Матвея, она звенящая. Живая. Он не один там.
Он там — свой. А вот мы для того леса — чужаки.

Белое таежное безмолвие простиралось на сотни
километров, укрывая землю гигантским пуховым одеялом.
Здесь время текло иначе. Оно застывало в смоле вековых
елей, путалось в густом подлеске и замирало на вершинах
сопок, укрытых тяжелыми снеговыми шапками.
Воздух здесь был настолько чист и густ, что с непривычки
кружилась голова, как от крепкого вина, а каждый
вдох обжигал легкие колючим холодом.

Здесь, на самом краю географии, на дальнем кордоне
«Кедровый», жил Матвей.

Ему исполнилось пятьдесят пять, но годы, казалось,
не старили его, а лишь закаляли, как сталь.
Матвей был словно вытесан из мореного дуба:
крепкий, жилистый, без грамма лишнего веса.
Его лицо, обветренное северными ветрами,
напоминало карту местности — каждая глубокая морщина
хранила историю о пережитой зиме, о спасенном звере
или о потере.
Глаза его, цвета грозового предзимнего неба, смотрели
на мир спокойно, пронзительно и с той затаенной печалью,
которая бывает у людей, видевших слишком много.

Матвей работал егерем на этом участке уже двенадцать лет.
Для местных жителей и редких залетных охотников он был
фигурой почти мифической. «Леший»
— так звали его за глаза. И прозвище это прилипло не зря.
Он говорил редко, слова ронял тяжело, как камни в воду,
никогда не повышал голоса, а по лесу передвигался так тихо,
что даже чуткие косули не слышали его приближения,
продолжая спокойно щипать ветки в метре от него.

Но за этой суровой, непробиваемой оболочкой
скрывалась старая, незаживающая рана.
Она не кровила, но ныла в непогоду, напоминая о себе
каждую бессонную ночь.

Давным-давно, в далекой молодости, когда кровь
кипела, а осторожность казалась уделом трусов,
Матвей совершил ошибку. По глупости, по пьяной
удали он не уследил за костром на привале. Был сухой,
ветреный август. Искра, одна единственная искра,
упала в сухой мох. Сухостой вспыхнул мгновенно,
как порох. Огонь, подхваченный ветром, встал стеной.

Тогда выгорело много гектаров драгоценного леса.
Люди не погибли — Господь уберег.
Но Матвей до сих пор, спустя десятилетия, помнил
истошные крики птиц, мечущихся над горящими гнездами,
и рев зверей, попавших в огненную ловушку.
Он помнил запах гари, который въелся в его кожу на годы.
Он не простил себя. С того самого дня он перестал считать
себя хозяином тайги или охотником.
Он стал её вечным должником. Её сторожем. Её рабом.

В то утро, когда судьба решила перевернуть страницу
его жизни, Матвей занимался привычным делом
— колол дрова. Это было своего рода медитацией.
Тяжелый колун взлетал вверх, описывал дугу и с сочным,
глухим звуком опускался на березовый чурбак.
Поленья разлетались в стороны, звеня на морозе.

Термометр у входа в избу, прибитый к потемневшим
от времени бревнам, показывал минус тридцать два.
Мороз был лютый, трескучий, но Матвей работал
в одной шерстяной рубахе, расстегнутой на вороте.
От его разгоряченного тела валил пар, смешиваясь
с морозным туманом.

Звук он услышал задолго до того, как гости появились
на просеке.
Сначала это было далекое, назойливое жужжание,
похожее на полет гигантского шершня. Оно нарастало,
ширилось, пока не превратилось в чуждый,
агрессивный рев мощных моторов, разрывающий
хрустальную, священную тишину леса.

Матвей опустил колун и нахмурился. Птицы, сидевшие
на кормушке, испуганно порхнули в гущу ветвей.

Через минуту на поляну перед кордоном, вздымая
вихри снежной пыли, вылетели три дорогих снегохода.
Они сверкали хромом и лаком, выглядя здесь, среди
дикой природы, как космические корабли пришельцев.
Люди, сидевшие на них, были упакованы в яркую,
профессиональную экипировку, стоимость которой
превышала цену всего имущества Матвея вместе с его
домом и стареньким «УАЗом».

Двигатели заглохли, и на поляну вернулась тишина,
но теперь она была напряженной, разорванной.

С головной машины, кряхтя, слез высокий,
грузный мужчина. Он снял шлем, встряхнул головой
и явил миру гладко выбритое, холеное лицо,
на котором играла уверенная, хозяйская улыбка.
Это был Вадим. Типаж, который Матвей узнавал
безошибочно: человек, привыкший, что мир вращается
вокруг его желаний, а любые двери открываются
либо пинком, либо пачкой купюр.

— Здорово, отец! — громко, слишком громко для леса,
крикнул Вадим, стягивая дорогие кожаные перчатки.
— Принимай гостей! Чего стоишь, как неродной?

Матвей не спеша воткнул топор в колоду, так, что тот
вошел по самое лезвие, и медленно вытер руки
промасленной ветошью.

— Гостям рады, когда они званые, — тихо, но отчетливо
ответил он, глядя прямо в глаза приезжему.
— А вы, вроде, не сообщали. И телеграмм не слали.

Вадим рассмеялся, запрокинув голову, словно егерь
отмочил отличную шутку. Его смех, резкий и лающий,
эхом отразился от деревьев.

— А мы сюрпризом! Люблю, знаешь ли, спонтанность.
Да ты не хмурься, дед. У нас всё официально.
Комар носа не подточит.

Бизнесмен расстегнул куртку, достал из внутреннего
кармана сложенный вчетверо плотный лист бумаги
и протянул его Матвею. Это было разрешение.
Гербовая бумага, водяные знаки, синие печати
министерства — всё выглядело настоящим.
Разрешение на отстрел медведя-шатуна, якобы
угрожающего безопасности дальних поселков
и лесозаготовительных бригад.

Матвей взял бумагу. Пальцы его чуть дрогнули, но лицо
осталось каменным. Он пробежал глазами по тексту,
зная наперед, что там написано. Ложь.
От первого до последнего слова.

— Шатуна? — он поднял тяжелый взгляд на Вадима.
— В моем обходе нет шатунов. Зверь лег вовремя,
в конце октября. Ореха было много, рыбы в реках
— валом. Жира нагулял достаточно. Спит лес.
И зверь спит.

— Ну, бумага-то говорит об обратном, — подмигнул
Вадим, доставая серебряный портсигар.
— Говорят, видели следы. Огромные.
Прямо монстр какой-то. Так что, дед, твоя задача
простая — показать, где этот гигант ходит,
или где берлога его. А дальше мы сами.
Техника у нас серьезная, справимся без подсказок.

Матвей знал, о ком они говорят. О Хозяине.

Так егерь называл огромного, седого от старости медведя,
который жил в самых глухих буреломах у Скалистой гряды.
Этот зверь был легендой. Он никогда не выходил к людям,
не разорял пасеки, не трогал скот.

Он был душой этого леса, его хранителем.
И Матвей оберегал его покой уже много лет,
путая следы, ставя ложные метки
и отваживая браконьеров.
Убить Хозяина — значило убить само сердце тайги.

— Нет здесь шатуна, — твердо, чеканя каждое слово,
сказал Матвей, возвращая бумагу Вадиму.
— А на берлогу я вас не поведу. Спящего зверя бить
— грех великий. Не охота это, а убийство. Уезжайте.

Вадим перестал улыбаться. Улыбка сползла с его лица,
как шелуха, обнажив жесткую, хищную натуру.
В глазах появился холодный металлический блеск.
Он шагнул к Матвею вплотную, нарушая личное
пространство, давя авторитетом.

— Слушай меня внимательно, лесник. Я сюда не чай
с вареньем пить приехал. И не про этику твою слушать.
Я потратил кучу времени, нервов и средств, чтобы
получить эту бумажку. Мне нужна шкура. Большая,
красивая, седая шкура в мой каминный зал. И она будет.

Он сделал паузу, выпуская струю дыма прямо
в лицо егерю.

— Вариантов у тебя два. Либо ты идешь с нами,
показываешь место и получаешь такую премию,
что сможешь купить себе квартиру в городе и забыть
этот сарай как страшный сон. Либо...
— он обвел пренебрежительным взглядом старый
дом кордона, покосившуюся баню, поленницу.
— Либо завтра этот кордон закроют.
Найдут несоответствие пожарным нормам, недостачу
патронов, да что угодно.
И пойдешь ты, Матвей, на улицу. Ни работы,
ни служебного жилья, ни пенсии.
Волчий билет я тебе гарантирую. Понял?

Матвей смотрел на него и понимал: этот не шутит.
Этот сделает. У таких, как Вадим, совесть давно
атрофировалась, заменена банковским счетом
и связями в высоких кабинетах. Для него лес
— это просто ресурс, магазин, где можно купить всё,
если есть деньги.

В голове Матвея пронесся вихрь мыслей. Отказать?
Уволят, пришлют другого, сговорчивого, и тот всё
равно приведет их к Хозяину. А Хозяина убьют.

«Надо тянуть время, — решил Матвей.
— Надо их измотать. Лес сам разберется».

— Хорошо, — глухо, словно через силу, сказал егерь.
— Я поведу. Но предупреждаю сразу: маршрут тяжелый.
Места там гиблые.

— Вот и договорились! — Вадим снова просиял,
мгновенно превратившись в «своего парня».
— Собирайся, отец! Время — деньги!

Сборы были недолгими. Вадим и трое его спутников
— дюжие, крепкие парни, выполнявшие роль и охраны,
и носильщиков, и помощников,
— деловито проверили оружие. Карабины у них были
первоклассные, иностранные, с мощной оптикой,
тепловизорами и дальномерами. С таким оружием
можно воевать, а не охотиться.
Шансов у зверя против такой техники не было.

Матвей молча снял со стены свою старую двустволку,
больше по привычке, сунул в карман горсть патронов,
надел потертый тулуп и взял широкие охотничьи лыжи,
подбитые камусом.

— Снегоходы здесь не пройдут, — сразу сказал Матвей,
указывая на стену густого ельника, за которой
начинался бурелом. — Дальше только на лыжах.
Снег глубокий, рыхлый.

Вадим недовольно поморщился, оглядывая свои
модные ботинки, но азарт охоты и предвкушение трофея
были сильнее лени.

— Ладно. Пешком так пешком. Веди, Сусанин.

Матвей повел их. Но не на север, к Скалистой гряде,
где в глубокой пещере спал Хозяин, а на восток,
в сторону Черных Болот. Это было гиблое, тяжелое место,
особенно зимой. Под снегом там таились
незамерзающие окна трясины, от которых шел гнилой пар,
а бурелом лежал в три наката, создавая
непреодолимые баррикады из острых сучьев
и поваленных стволов.

План Матвея был прост и жесток: измотать их до предела.
Городской житель, даже спортивный, не чета таежнику.
Ходьба на лыжах по целине — это каторжный труд.

Снег по пояс, если упадешь, постоянные подъемы и спуски,
ветки, хлещущие по лицу... Он надеялся, что через
три-четыре часа Вадим выдохнется, проклянет
всё на свете и прикажет возвращаться.

Первый час они шли бодро. Вадим шутил, громко
разговаривал, пугая лесную тишину байками о своих
сделках и победах. Он вел себя как хозяин жизни,
приехавший в парк развлечений.
Но чем дальше они углублялись в чащу, тем меньше
становилось разговоров.

Лес смыкался вокруг них темной, враждебной стеной.
Огромные ели стояли, как безмолвные стражи,
преграждая путь мощными лапами, с которых
за шиворот сыпались килограммы снега.
Тишина давила на уши.

— Эй, дед! — крикнул один из охранников,
вытирая пот со лба. Лицо его было багровым от натуги.
— Мы точно правильно идем? Тут же черт ногу сломит!
Какие тут медведи?

— Короткая дорога не всегда самая ровная,
— не оборачиваясь, бросил Матвей. Он шел размеренно,
экономно, словно скользил над сугробами.
Его лыжи едва проваливались, движения были плавными,
в то время как «гости» проваливались, путались в лыжах,
падали и чертыхались.

К обеду небо начало сереть. Лазурь сменилась свинцом.
Воздух стал плотным и тяжелым, как вата.
Приближалась перемена погоды, которую Матвей
чувствовал ноющими суставами. Он специально петлял.
Он вел их через овраги, заставлял ползти
под поваленными стволами осин, переходить
вброд незамерзшие ручьи.

На привале Вадим выглядел уже не так браво.
Его лицо, привыкшее к спа-салонам, покраснело
и обветрилось, дыхание сбилось, дорогой костюм
был в снегу и хвое. Он жадно пил горячий чай
из термоса, обжигая губы.

— Далеко ещё? — спросил он со злостью, в которой
уже слышались нотки усталости.

— Километров пять, — солгал Матвей,
не моргнув глазом. — За тем распадком будет плато.

Они двинулись дальше. Матвей решил сделать
большой круг и вывести их обратно к снегоходам,
но с другой стороны, сделав вид, что они просто
не нашли следов, что информация была ложной.

Но он недооценил Вадима. Бизнесмен был не просто
богатым туристом. У него был цепкий ум и опыт.
В молодости он занимался спортивным
ориентированием и имел разряд.

Когда они проходили мимо старой, расщепленной
молнией сосны, похожей на двузубую вилку,
Вадим вдруг остановился как вкопанный.
Он подошел к дереву, снял перчатку и провел рукой
по шершавому стволу. Там, на уровне глаз, белела
свежая зарубка, которую Вадим сделал ножом
два часа назад, когда останавливался завязать шнурок.

— Стоп, — голос Вадима прозвучал тихо, но в этой
тишине он был подобен выстрелу.

Группа замерла. Охранники тяжело дышали,
опираясь на палки.

— Ты за кого меня держишь, старик? — спросил Вадим,
медленно поворачиваясь к егерю. В его глазах больше
не было веселья, только холодная ярость.
— Мы здесь уже были. Это моя зарубка.
Ты водишь нас кругами.

Матвей молчал. Отпираться было бессмысленно.
Он снял шапку, вытер пот со лба.

— Зверя здесь нет, — сказал он прямо, глядя
в дуло нарастающего конфликта. — Я не дам вам его убить.
Он — хранитель. Нельзя его трогать. Поворачивайте назад,
пока погода не испортилась. Вон, небо какое...

Лицо Вадима перекосило от бешенства. Он шагнул
к Матвею и резким, отработанным движением сорвал
с плеча егеря его старое ружье.
Матвей даже не успел среагировать.

— Ах ты, сволочь лесная... Эколог недоделанный!
Решил меня погулять? Меня?!

Один из охранников, повинуясь кивку босса,
толкнул Матвея в спину прикладом карабина.
Егерь упал на колени в снег.

— Куда идти, говори! По-настоящему! Без фокусов!

Матвей поднялся, отряхиваясь. Он посмотрел на небо.
Тучи опустились почти на верхушки деревьев,
скрывая солнце. Ветер начинал завывать в кронах,
раскачивая столетние стволы.

— Нельзя сейчас идти, — сказал он спокойно, но настойчиво.
— Пурга идет. Черная пурга. Это смерть. Пропадем все.

— Не ври мне больше! — заорал Вадим, теряя остатки
самообладания. Он наставил свой карабин с оптикой
прямо в грудь Матвея. — Веди к медведю. Сейчас же.
Или я тебя здесь оставлю, а сам по навигатору выйду.
Хотя нет... — он зло усмехнулся. — Если не приведешь
к трофею, я запишу это как несчастный случай на охоте.
Поскользнулся, упал, самострел.
Кто тебя здесь искать будет? Понял? Вперед!

Матвей вздохнул. В расширенных зрачках бизнесмена
он видел безумие азарта, помноженное
на уязвленное самолюбие. Спорить было бесполезно.
Этот человек уже переступил черту.

Егерь кивнул и, поправив лыжи, повернул в сторону
Скалистой гряды.

«Пусть будет так, — подумал он. — Пусть лес нас рассудит».

Погода испортилась не постепенно, а рывком, словно
кто-то невидимый дернул гигантский рубильник.
Сначала исчезли тени. Всё вокруг стало равномерно
серым, плоским, лишенным объема. Потом ударил ветер.
Он налетел шквалом, поднимая с земли тучи колючего
снега, смешивая его с тем, что падал с неба.

Видимость упала до вытянутой руки.

— Держитесь вместе! След в след! — крикнул Матвей,
перекрикивая вой ветра.

Но его слова моментально утонули в белом шуме.
Это была легендарная «черная пурга» — страшное явление
северной тайги, когда небо и земля сливаются в единое,
враждебное пространство, в котором человек теряет
всякое чувство ориентации, верха и низа.

Они шли, сгибаясь под напором стихии.
Электроника отказала первой. Хваленый навигатор Вадима
просто погас, экран пошел черными полосами,
хотя батареи были полные. Рации в ушах охраны
шипели мертвым статическим шумом, перемежаемым
странными свистами.

Вадим шел сразу за Матвеем, буквально наступая
ему на лыжи, и периодически тыкал стволом ему в спину.

— Не вздумай сбежать! — орал он, хотя в таком вое
его едва было слышно.

Страх, липкий и первобытный, начал просачиваться
в сердца «охотников». Лес изменился.
Деревья в снежной мгле казались живыми существами,
гигантами, тянущими к людям корявые лапы.

Им начали слышаться голоса. Нечеловеческие,
странные звуки — то ли плач ребенка, то ли волчий вой,
то ли зов предков.

— Вадим Сергеевич! — вдруг истерично крикнул
замыкающий, молодой парень по имени Антон,
самый крепкий из охраны.
— Там кто-то есть! Справа! Смотрите!

Все обернулись, вглядываясь в молочную белизну.
В снежной круговерти действительно мелькнула
высокая тень.

— Показалось! — рявкнул Вадим, хотя у самого по спине
пробежал холодок. — Глюки это! Не отставать!

Но через десять минут они заметили, что Антона нет.

— Антон! — звали они, срывая голоса.

В ответ только ветер хохотал в ветвях, разбрасывая снег.
Следы парня обрывались внезапно, посреди ровного места,
словно он шагнул в сторону и растворился в воздухе.
Ни следов борьбы, ни крика. Просто исчез, как будто
тайга стерла его ластиком.

Оставшиеся двое охранников в ужасе прижались друг к другу.

— Надо возвращаться, босс! — закричал один из них,
хватая Вадима за рукав. — Это гиблое место!
Чертовщина какая-то! Мы здесь сдохнем!

— Вперед! — Вадим был непреклонен, его лицо
превратилось в маску безумия, хотя руки уже
мелко дрожали. Он не мог признать поражение.
Гордыня гнала его в пасть смерти.

Они шли ещё час. Или вечность. Время потеряло смысл.
Второй охранник отстал, когда остановился завязать
крепление лыжи. Когда остальные оглянулись через минуту
— всего минуту! — его уже не было видно.
Белая мгла поглотила его без остатка.

Третий просто побежал. У него сдали нервы.
Он бросил тяжелый карабин в сугроб и, крича
что-то бессвязное про демонов, рванул в сторону,
в чащу, ломая кусты. Матвей хотел его остановить,
бросился было за ним, но Вадим жестко дернул
его за куртку назад.

— Пусть бежит! Слабак! Мы почти пришли, я чувствую!
Я знаю, ты привел нас!

Они остались вдвоем. Охотник и Жертва. Или наоборот?

Ветер вдруг стих так же внезапно, как и начался.
Снег перестал падать стеной, лишь редкие крупные
хлопья медленно кружились в воздухе.

Они вышли в странное, жуткое место. Здесь деревья
расступались, образуя идеально круглую поляну,
в центре которой возвышалось нагромождение
огромных валунов. Камни, покрытые древним мхом
и инеем, напоминали забытое языческое капище
или руины крепости великанов.

Тишина звенела в ушах, давя на перепонки.

— Это здесь? — хрипло спросил Вадим. Он был измотан,
его лицо было покрыто пятнами обморожения,
но глаза горели лихорадочным, нездоровым огнем.

— Здесь, — тихо ответил Матвей. Он снял шапку,
несмотря на мороз. — Дом Хозяина.

Из темного провала между камнями, похожего
на вход в преисподнюю, потянуло теплым, густым,
мускусным запахом зверя.

Вадим вскинул свой дорогой карабин. Руки его тряслись
так, что ствол ходил ходуном, но он упер приклад
в плечо, прильнул к прицелу.

— Выходи... — прошептал он, облизывая
потрескавшиеся губы. — Выходи, тварь. Я тебя нашел.

И он вышел.

Это был не просто медведь. Это была гора мышц,
ярости и меха. Он был огромен, значительно больше
любого зверя, которого Матвей видел за свою долгую жизнь.
Его шкура была не бурой, а серебристо-серой,
словно припорошенной пеплом веков или инеем времени.

Медведь не рычал. Он двигался абсолютно бесшумно,
как призрак. Он вышел на середину поляны и встал
на задние лапы. Его тень накрыла людей.
Казалось, он был ростом с избу. Его маленькие,
глубоко посаженные темные глаза смотрели
не со злобой хищника, а с древней, тяжелой мудростью
существа, видевшего рождение этих гор.

— Стреляй! — пронеслось в голове у Вадима.

Он поймал широкую, как дверь, грудь зверя
в перекрестие оптического прицела.
Это был идеальный выстрел. Промахнуться невозможно.
Палец нажал на спуск.

Щелк.

Сухой, металлический звук осечки прозвучал в тишине
как приговор судьи.

Глаза Вадима округлились. Он судорожно дернул затвор.
Золотистая гильза вылетела в снег, новый патрон
с лязгом вошел в патронник. Он снова нажал на спуск.

Щелк

Оружие, которое стоило тысячи долларов, которое
проходило все тесты, которое никогда не подводило
на стрельбище, превратилось в бесполезную
железную палку. Механизм заклинило намертво.

Зверь сделал шаг вперед. Снег скрипнул под его весом.

Вадима охватил первобытный, липкий ужас,
от которого немеют ноги и останавливается сердце.
Вся его спесь, все его миллиарды, все его связи,
охрана, джипы — здесь, перед лицом этой древней
силы, всё это было пылью, ничем.

В панике, потеряв человеческий облик, он схватил Матвея
за плечо и с силой толкнул его вперед, навстречу медведю.

— На! Жри его! — взвизгнул Вадим фальцетом,
пятясь назад, спотыкаясь и падая в глубокий снег.
— Его бери! Я ухожу! Не трогай меня!

Матвей не сопротивлялся.
Он упал на колени прямо перед зверем.
Он не чувствовал страха. Только странное,
глубокое спокойствие. Он выполнил свой долг.
Он не дал выстрелить.

«Ну вот и всё, — подумал он, глядя на мощные когти зверя.
— Прости меня, лес. Я не уберег тебя от огня тогда. Прими меня сейчас».

Он закрыл глаза, ожидая удара, который оборвет всё.

Он слышал тяжелое дыхание над собой. Скрип снега.
Горячий, влажный пар коснулся его лица.
Сердце отсчитывало последние секунды. Раз... два... три...
Но удара не последовало.

Матвей осторожно приоткрыл один глаз.

Медведь стоял рядом с ним, возвышаясь как скала,
но смотрел не на него. Зверь смотрел на Вадима,
который, скорчившись в позе эмбриона, лежал в снегу
в десяти метрах и тихо скулил.

Медведь медленно, с достоинством, игнорируя человека
на коленях, обошел егеря. Он приблизился к бизнесмену.
Вадим зажмурился, закрывая голову руками,
вжимаясь в снег, желая исчезнуть, стать невидимым.

Зверь наклонил свою огромную башку к самому
лицу человека. Он не рычал, не открывал пасть
с желтыми клыками.
Он просто сделал глубокий вдох и выдох.

Мощная струя теплого воздуха, пахнущего хвоей,
сырой землей, кровью и дикой силой,
ударила Вадиму в лицо.
Это было дыхание самой тайги.
Дыхание жизни и смерти. Суд.

Секунду они смотрели друг другу в глаза — человек,
забывший свою суть, возомнивший себя богом, и зверь,
помнящий всё от сотворения мира.

В глазах медведя Вадим увидел свое отражение:
жалкое, маленькое, испуганное существо.

Затем Хозяин выпрямился.
Он фыркнул, словно с презрением.
Он ещё раз взглянул на Матвея — и в этом взгляде егерь
прочитал что-то похожее на кивок, на признание. «Живи»,
— говорил этот взгляд.

Зверь развернулся и медленно, не оглядываясь, побрел
в сгущающиеся сумерки, растворяясь в снежной пелене,
словно дух леса.

Обратный путь занял два дня.
Это был путь через чистилище.
Пурга стихла так же внезапно, как и началась,
уступив место ясному, пронзительно холодному небу,
усыпанному алмазами звезд.

Вадим шел молча. Он был словно контужен, раздавлен.
Он не командовал, не жаловался, не требовал привалов.
Он просто механически переставлял ноги, следуя
за широкой спиной Матвея.

Его дорогой карабин остался лежать там, у камней.
Вадим бросил его, даже не взглянув,
словно это была ядовитая змея.

Остальных членов группы они нашли к утру
следующего дня, чудом. Матвей нашел свою старую
двустволку в сугробе, куда её отшвырнул Вадим,
и стрелял в воздух, подавая сигналы.

Все трое охранников были живы, хоть и сильно
обморожены и на грани помешательства.

Они сбились в кучу под вывороченным корнем
огромной ели и уже прощались с жизнью.
Никто из них не мог внятно объяснить, где они были
и что видели. Они говорили о голосах, о тенях, о том,
что лес водил их кругами.

Когда они наконец добрались до кордона, Вадим рухнул
на крыльцо без сил. Он плакал. Впервые за сорок лет.

Пока остальные, стуча зубами, грелись в избе,
Матвей вышел на улицу осмотреть снегоходы.
На одном из них, в кожаном кофре, лежал
запасной карабин Вадима — точно такой же, как тот,
что остался в лесу.

Матвей расстегнул чехол. Его глаза расширились.

Ствол оружия, изготовленный из лучшей закаленной
оружейной стали, был согнут в дугу.

Словно кто-то с невероятной, нечеловеческой силой
завязал его узлом. Но к оружию никто не прикасался
— чехол был застегнут, следов взлома не было.

Вадим вышел на крыльцо через час. Он держал в руках
железную кружку с кипятком. Его руки всё ещё дрожали,
расплескивая воду.

Он посмотрел на согнутый ствол, который держал Матвей.
В его глазах мелькнуло понимание и суеверный ужас.

— Я понял, — тихо сказал бизнесмен.
Голос его был хриплым, надломленным, лишенным
прежних властных нот.
— Я всё понял, отец. Нам не место здесь.
Мы здесь гости... и гости плохие.

Он полез во внутренний карман куртки, достал толстую,
влажную пачку денег и то самое разрешение с печатями.
Разрешение он скомкал и бросил в открытую дверцу печки,
глядя, как бумага чернеет и сворачивается.
А деньги протянул Матвею.

— Возьми. За всё. И... прости, если сможешь.
За ружье, за слова... за всё.

Матвей покачал головой, не прикасаясь к купюрам.

— Не нужны мне твои деньги. Лес деньгами не берет.
Уезжайте. Просто уезжайте и забудьте дорогу сюда.

Вадим кивнул. Он положил деньги на перила крыльца,
придавив их тяжелой ледышкой.

— Если передумаешь... Это не плата. Это помощь.
На кордон. Крышу починишь.

Группа уехала через полчаса. Рев моторов затих вдали,
и тишина снова вернулась в тайгу. Но это была уже
другая тишина — очищенная, прозрачная, звенящая.

Матвей остался один. Но странное дело — он больше
не чувствовал той давящей тяжести прошлого,
того чувства вины за сгоревший лес.

Встреча с Хозяином, тот момент, когда зверь
пощадил его, словно смыла старый грех.
Он получил прощение не от людей,
а от самой Высшей Силы тайги.
А Неизвестный