Ты спроси у рябины увядшей

Ты спроси у рябины увядшей,
У тумана, что пал на луга:
Можно ль вечер назвать нам «вечерним»,
Если в сердце — хмельная пурга?

Скажут: можно! В краю этом синем,
Где закат — как подбитый сокол,
Мы слова, словно пряжу, раскинем
На сосновый и выцветший стол.

Пусть лингвист морщит лоб в кабинете,
Исправляя сухую тетрадь, —
Я ж привык в этом ласковом свете
Только сердцем одним выбирать.

Ну и что, что звучит бестолково?
Ты не слушай сухих грамотеев.
В этом мире чеканного слова
Нету чувств, что горят, пламенея.

Я скажу тебе: «Вечер вечерний!» —
И качнутся берёзы в ответ.
В этой мягкой, предутренней скверне
Ничего невозможного нет.

Это значит — не просто стемнело,
А плеснуло густой синевой,
Так, чтоб сердце от нежности пело,
Забывая про холод и вой.

Это значит — закат за окошком
В три погибели небо согнул,
И луна золотою лепешкой
Опустилась в предуличный гул.

Вечер вечеру — рознь и подмога.
Есть — прозрачный, как капля росы,
А есть тот, где у старого стога
Слышен лязг золотой косы.

Если сумерки гуще и слаще,
Чем девичья шальная коса, —
Значит, вечер вечерний в чащобе
Свои темные вскинул глаза.

Не жалей тавтологий звонких,
Коль душа расплескалась вином.
В этих звуках — простых и негромких —
Наш единственный, брошенный дом.

Пусть смеются. А мы — не осудим.
В этом мире, где вянет трава,
Лишь в двойном, нарастающем чуде
Оживают немые слова.