Симфония города

Бархат, впитавший эпохи, гудит, как гигантский набат.
Не взмывает — врывается в рёбра, в пространство под сердцем, в мой сплин.
А музыка — не мелодия: тяжкий, как ртуть эликсир,
Где каждая нота — нарыв на изнанке тишины. Я один
Посреди этой мощи? Нет, я — часть партитуры глубин,
Где статья об опере меркнет, как тень от забытых канделябр.

Вот мать — её ария «ах!» застыла в граните объятий.
Отец — его пауза длинней, чем прощальный монолог.
А Любовь меж ними — сигнал, что звучит на запретной частоте:
От звона хрустальной души до разрыва стеклянных порогов.
Трещина в нас — не изъян, а портал. И сквозь него, сдавленно дыша,
Вползает чужая тоска, обжигая свои же границы.

Моя душа разорвана. Я — город, чьи улицы вдруг разошлись по швам.
От партера столичных дворцов до подвалов, где был и  балет.
И маски на всех — не аксессуар, а вторая кожа, прикипевшая к лику.
Мы пугаем друг друга не словом — лишь блеском пуговицы, концом шарфа.
После трудного дня сквозь грим проступает рельеф: вот здесь — страх,
Вот тут — шрам от улыбки. И я… Я — приёмник, встроенный в стену.
Сквозь меня пролетела волна, не звук — чистая энергия боли и страсти,
Выжигая в нейронной ткани узор: «Ангел-чудовище. Ты — это оба».

И хочется встать — закричать — зазвучать в унисон этим голосам,
Что рвутся из горла героев сквозь дым и бархат кулис!
Сплести свою дрожь с их вибрацией, стать тремоло в этой грозной сонате,
Пока не останутся только вибрации сердца, ни памяти, ни глаз.
Я буду пытаться схватить эти ноты — холодные, скользкие, острые,
Взмахнуть руками, как тот, Фантом, что дирижирует тьмой.
И что это мне даст? Душевный покой? Не знаю. И вряд ли узнаю.
Я знаю лишь то, что не знаю уже, кто стоит в этом зале.
Слишком много вопросов, что бьются, как мотыльки о фонарь,
И рождается кто-то. Не я. Ещё нет. Но уже — новый.

И снизошло оно — не с небес, а из щели света меж «было» и «есть».
Как нить жемчуга, разорвавшаяся и парящая в замедленном падении.
Сияние. Тишина в ослепительной форме. Присутствие.
Экран декораций распался — я видел не сцену, а сны,
Сжатые в плёнку, что лихорадочно мчалась в проекторе-кресле.
Мои руки — не руки. Марионетки. Их дёргали струны от голосов:
От Кристины — прозрачный шёлк, от Призрака — тугой, чёрный шнур.
И я размахивал ими, слепой поводырь, в такт катарсису,
Сливаясь с оркестром в едином порыве, в едином полёте.

Я танцевал без движений. Я вёл свою партию к  рампе.
К прекрасным — чей лик был лишь маской на бездонном лице.
К злым — чья насмешка скрывала солитёр пустоты.
Всё всплыло: алчность (блеск мишуры), зависть (кислота),
Баловство (пух разорванной подушки). Авторитет рассыпался в пыль.
А Музыка… Царила! Не в зале — в самом стержне человека!
Она пела так, будто во мне отыскала утраченный крик.
Балет танцевал между нотами — в паузе, в сдвиге, в рывке.
И в прыжке том улыбка сбежала с лица, чтобы в душу пролиться
Медом услады, что жжёт, как полусладкое вино.

И когда занавес упал, оставляя лишь звон в тишине,
Я не строчка. Я — вся партитура. И тишь между тактами.
И дирижёр. И зритель, что плачет в пустом зале.
Стекло души не склеить — оно теперь призма, дробит луч на миры:
На алое ярости, синее бездонной печали, зелёное роста.
То сияние — не ушло. Оно признало.
И мне дало не ответ — а камертон.
Я буду пытаться схватить эти ноты.
Взмахнуть, как Фантом.
А что это даст — не спросите. Не знаю.
Но ветер иной поднимается с этого часа.
И кто-то новый дышит...