Симфония разбитых масок

Тяжелый бархат, вобравший века пыли и аплодисментов,
Взметнулся. Не вверх — а внутрь, в грудную клетку.
И музыка — не звук, а вязкий воздух, где ноты, как споры,
Прорастают в лёгких колючим цементом просвета.
Я — не зритель. Я — диагност пустых дат в статьях про оперу,
Чья душа вдруг стала полем для этой партитуры.

Вот мать — её руки, как лепестки, опали от крика,
Когда впервые увидела лик новорождённой музы.
Отец — его молчание звенело, как шпага в ножнах,
Но вынуть клинок любви не смог, не нарушив условностей.
А Любовь — она между ними, как сигнал сквозь вселенский туман:
От неслышного ультразвука молитвы до звона разбитых стёкол.
Этот звон — он внутри. Он не в ушах. Он в хрустальной кости души,
Что дала трещину, впустив целый оркестр чужой боли.

Сегодня я разорван. Я — географическая карта,
Где все дороги ведут в тупики переулков за сценой.
От столичных подмостков до низовых городских склепов
Расползлась, как чернильная клякса, частица моей сущности.
Каждая встреча — маскарад. Мы меняем личины у гардероба,
Пугая друг друга намёками — краешком рта, взглядом исподтишка.
После трудного дня они просвечивают, эти маски,
Словно старый грим на холсте, сквозь который проступает эскиз страха.

А я — аппарат. Приёмник. Старое радио в громадном зале.
Сквозь меня проходила волна — не мелодия, а магия чистого тока.
Она жгла извилины, будто выжигала узор на сером веществе:
Ангел с лицом чудовища. Чудовище с ангельским голосом.
Всё есть в городе: свет, тепло, покой. Но тоска — это вакуум,
Что заставляет шуметь в пустоте, кричать «Это не ваше!»
В пространстве, где каждое чувство звучит в миноре тревоги,
А надежда — лишь пауза между пассажами виолончели.

И тогда оно снизошло. Не с люстр. С потолка собственного восприятия.
Тонкой нитью. Жемчужной росой. Сиянием, у которого нет имени.
Великое Нечто. Присутствие. Сквозь призрачный экран декораций,
Где я не видел мюзикла — я видел сны, спрессованные в киноплёнку.
Я застрял в кресле-проекторе, плёнка времени лихорадочно металась,
А руки сами рвались в дирижёрскую схватку с невидимым хором.
Меня привязали тончайшие нити — от голосовых связок Кристины
До хриплого шёпота Призрака. И я размахивал, слепой поводырь
Для эха, что билось внутри, как птица о рёбра.

Я танцевал без танца. Вёл внутреннюю симфонию к краю рампы.
К героям. К прекрасным — чья красота была страшной блистательной маской.
К злым — чей юмор был кислым вином, разъедающим позолоту.
Алчность, зависть, баловство — всё всплывало, как пена из-под парика.
Авторитет разлетелся, как блёстки с истлевшего костюма.
А Музыка… О, она торжествовала! Не в зале — в позвоночнике!
Она пела так искренно, будто нашла во мне давно потерянный камертон.
Балет был — но не на сцене. В пространстве между тактами.
В том прыжке, когда улыбка гасла на лице, чтобы вспыхнуть в душе
Немой усладой, горькой и сладкой, как слёзы после долгого катарсиса.

И когда бархат упал окончательно, в облаке тишины,
Я понял: я не нотная строчка.
Я — весь оркестр. И тишина между нотами.
И дирижёр. И зритель в пустом зале.
Разбитое стекло души больше не ранит —
Оно стало призмой, дробящей один луч на весь спектр:
На алый гнев, на синь печали, на золото удивления.
И то сияние, что спустилось, — не ушло.
Оно признало меня. Не героем. Не жертвой.
А тем, кто остался в зале после конца,
Чтоб подобрать с пола оброненные маски
И в тишине, без оркестра,
Спеть то, что не допели они.