Волоть

Небо бледно-голубое. Минус два. Зима? Ну да.
Шарфик, пальтецо с подбоем, чужеземье, слобода.

Слабый аромат парфюма, чинный сам, как управдом.
О родной Сибири думать, глядя на ручей со льдом.

Есть она ещё, Сибирь-то?
Надо бы узнать.
На кой?
В бок кольнёт игла гастрита, я ему: «Такой-сякой».

Кто-то думает в Сибири про меня: «Ещё он есть?»
Всё, что происходит в мире, мне успело надоесть.

Был высок я, стал приземист, шаг был лёгок, стал – тяжёл.
Знаю, что налим на нерест по моей реке пошёл.

Чудаки и сумасброды будут рыб хватать за хвост.
Рыбьей я чуток породы.
Стужа.
Ветерок – норд-ост.

Чудаки и сумасброды белый украшают свет.
В чужеземье нет свободы, да нигде свободы нет.

Это мысли управдома, у него короткий ум
И гастрит, и глаукома, и от Burberry парфюм.

С тросточкой гуляю чинно, гавкают собачки вслед.
Нет для радости причины, повода для грусти нет.

Слобожанка из Джакарты крикнет мне: «Хелло, Волоть!»
Я люблю щенков и карты, и широкобедрых тёть.

Чужеземье – Черноземье: совпадают слова два.
Норма: смешанные семьи. Отвечаю: «Хай, Дива́!»

Стала немкою яванка, прыг – в дешёвое авто.
То ль жена, то ли служанка, а похоже – то и то.

Мы – кто? Русские саксонцы.
Пулей немка – на шоссе.
Слобода, зима и солнце.
День чудесный?
Да как все.