Вторник. Год спустя

Голоса живут в каждой голове — в этом я была уверена всегда. Я не считала себя исключением. У кого-то они говорят по утрам, ещё до первого глотка кофе, у кого-то прячутся за навязчивыми мыслями, а у кого-то складываются в образы, диалоги, целые сцены. Иногда — в судьбы.

Прошёл год с того вторника. С той странной, неловкой встречи, после которой все разошлись с лёгким чувством тревоги, будто стали свидетелями чего-то лишнего, не предназначенного для чужих глаз. Никто из них тогда не понял, что именно привело их в тот дом и почему они оказались рядом. Но им пришлось встретиться снова — и на этот раз стало ясно: эта встреча не последняя. Комната была всё той же. Вечер — вероятно, снова вторник. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, будто дом запомнил прошлый разговор и теперь ждал его продолжения.

— Добрый вечер, дамы, — произнёс мужчина, слишком любезно, почти официально, как будто пытался превратить неловкость в церемонию.

Он был одет снова просто. На бороде застряли крошки от утреннего завтрака, в руках он сжимал носовой платок. Несмотря на это, выглядел он аккуратно, даже опрятно — лишь лёгкая хрипота в дыхании выдавала, что вирус не обошёл его стороной.

— Добрый, — ответила девушка.

В её голосе слышалась усталость, не физическая — та, что копится от разочарований и несбывшихся ожиданий.

Женщина у окна молчала.

— Холодно, — сказала она резко, не оборачиваясь.

Она медленно подошла к камину и принялась разжигать огонь — скупо, почти механически, словно выполняя обязанность, а не заботясь о тепле.

Мужчина почесал затылок. Он понимал: разговор придётся начинать ему. Женщины были не готовы ни к лёгкости, ни к светской болтовне — жизнь в последнее время не оставляла им пространства для пустых слов.

— Эх… — он прокашлялся. — Прошёл год, а мы всё в том же составе. Даже не знаю, радоваться этому или нет. Это стабильность? Или всё-таки застой? Скудость воображения?

— Думаю, нам достаточно нас троих, — отозвалась женщина. — Нам бы разобраться со своими мыслями и чувствами. У меня нет ресурса вникать в чужие интересы сверх того, что уже находится в этой комнате. Я заложник, не спасатель.

— Это заметно, — тихо сказала девушка и глубже утонула в кресле.
На ней больше не было лимонной блузки. Чёрный свитер, тёмные брюки, волосы собраны, на ногах — чёрные ботинки на тонком каблуке. В этом облике не осталось места наивной открытости. Зима.

— Не знаю… Год как год. Что могло пойти не так? — она говорила медленно, будто сама взвешивала каждое слово. — Я поняла одно: я не могу жить без любви. Но никто не ценит моей доброты, моей заботы. Никто не хочет видеть того, что я чувствую. Мне придётся идти дальше.

Она замолчала, затем продолжила — уже с горечью:

— Мне все говорят одно и то же: «Твоя судьба найдёт тебя».

Она усмехнулась — коротко, без радости.

— Боже, это, наверное, самое жестокое, что можно сказать человеку, который уже устал ждать. Это всё равно что смотреть на открытый перелом и спокойно повторять: «Ничего, кости срастутся сами». Только боль от этого никуда не девается. Она пульсирует, живёт своей жизнью, не спрашивая, готова ли ты терпеть ещё.

— Я не говорю, что нужно бежать за судьбой, хватать её за рукав, умолять остаться. Я говорю о другом. О том, что за этот год я прожила десятки вариантов своей жизни. Моих. Чужих. Тех, что подбрасывала сама реальность. Я открывалась, верила, делала шаги навстречу — и каждый раз упиралась в пустоту.

Голос её дрогнул, но она не позволила слезам выйти наружу.

— В какой-то момент ты понимаешь: ты не просто одна. Ты как будто стерта из чьего-то замысла. Как будто тебя забыли вписать. И ты сидишь, ждёшь, слушаешь эти утешительные слова — а внутри только тишина. Глухая. Бесполезная.

— Но ты даже не представляешь, что такое настоящая любовь, моя деточка, — усмехнулся мужчина. Не насмешливо, а с той мягкой усталостью, с какой улыбаются воспоминаниям. — Она стоит того, чтобы ждать. Стоит того, чтобы смотреть на открытый перелом, подняться — и всё равно идти дальше. Хромая, злясь, сомневаясь, но идти.

Он сделал паузу.

— Любовь и правда всеобъемлюща. И в твоём возрасте я бы тоже негодовал, если бы меня лишали даже возможности к ней прикоснуться. Потому что хуже, чем боль от любви, может быть только её отсутствие. Любовь — это бесконечное ожидание того момента, когда тебя вот-вот найдут. Не ты — их, а именно тебя. И когда это случается, в голове больше не остаётся вопросов. Никаких. Потому что в тебе говорит уже не разум, не расчёт, не страх снова ошибиться. Говорят чувства. Все до единого рецепторы, которыми человек способен чувствовать жизнь.

— Выключи свой скептицизм, — сказал он почти шёпотом. Тебе и правда нужно просто позволить жизни выйти наружу. Не держать её, не контролировать каждый шаг. Пусть всё случится само собой. Сколько существует вариантов… Случайных встреч, ненамеренных решений, поворотов, о которых мы даже не подозреваем. И всё же — разве случайности бывают случайными?

— Наверное, — ответила девушка и отвернулась.

— А прожив полвека, я могу дать тебе ещё один банальный, но когда-то спасший меня совет. Между разумом и чувствами сердце всегда выигрывает. Всегда. Оно знает раньше. Точнее. Честнее. Поверь мне. Потому что признание без чувств — это всего лишь оправдание. А признание с сердцем, полным любви, — откровение. Чувствуешь разницу?

— Поверь, любовь — не панацея от всех проблем, — сказал он уже тише. Она не лечит жизнь и не чинит пустоты. Она лишь прекрасное дополнение к ней. К той жизни, которая наполнена тобой. Твоими смыслами. Тем, что остаётся, даже когда рядом никого нет. Любовь не приходит в пустое место. Ей нужно пространство. Опора. Время. Дай себе это время.