Магический голос

Для участия в творческом литературном марафоне "Магия"
http://stihi.ru/2026/01/21/1593

По воспоминаниям современников Достоевский обладал уникальными, просто магическими ораторскими способностями. И это несмотря на то, что тембр его голоса был далёк от идеального. Ещё в детстве Федя сильно простудился, что сказалось на его голосовых связках. Затем, во время пребывания в омском остроге он «заработал» эмфизему лёгких и стал часто кашлять. Голос его был немного хрипловат, но при этом он мог держать внимание большой аудитории, чего не удавалось никому из его современников.
Приведу несколько воспоминаний.
«Сегодня, 19 октября, лицейский день Литературный фонд давал сегодня литературное утро в такой зале, где трудно читать и где чтецов не во всех концах слышно, а Достоевский, больной, с больным горлом и эмфиземой, опять был слышен лучше всех. Что за чудеса! Еле душа в теле, худенький, со впалой грудью и шепотным голосом, он, едва начнет читать, точно вырастает и здоровеет. Откуда-то появляется сила, сила какая-то властная. Он кашляет постоянно и не раз говорил мне, что это эмфизема его мучает и сведет когда-нибудь, неожиданно и быстро, в могилу. Господи упаси! Но во время чтения и кашель к нему не подступает; точно не смеет». (Из дневника Елены Андреевны Штакеншнейдер).
А вот что вспоминает писатель И.Л. Леонтьев-Щеглов: «Сейчас мерещится, как в тумане, огромный зал Благородного собрания, переполненный избранной публикой. Несмотря на то, что зал набит битком, в зале тихо-тихо, слышно как муха пролетит, вся публика как один человек затаила дыхание, чтоб не проронить ни одного звука. На эстраде -- Федор Михайлович. Он читал главу из "Братьев Карамазовых": "Исповедь горячего сердца". Впрочем, сказать про Достоевского только: "он читал" -- все равно что ничего не сказать. Понятие о чтении в обычном смысле неприменимо, когда дело идет о Достоевском. Так, как читал Федор Михайлович, когда он был в ударе (а в этот раз он был в особенном ударе), кажется, никто из русских литераторов не читал! Это было прямо что-то сверхчеловеческое, так сказать, новое творчество во время самого процесса чтения, сопровождаемое таким огромным нервным подъемом, который слушателя зараз заражал и ошеломлял и как бы насыщал атмосферу вокруг электричеством... Достаточно было на минуту полузакрыть глаза -- и чтец и автор вдруг исчезали -- и только слышались в затаенной тишине, как лилась и переливалась пламенная покаянная речь Мити Карамазова -- воистину исповедь горячего сердца!
В моих ушах до сих пор звучит стих, цитируемый Митей Карамазовым:
Нам друзей дала в несчастье,
Гроздий сок, венки Харит,
Насекомым -- сладострастье...
Это -- "Насекомым -- сладострастье" было произнесено каким-то сдавленно-страстным, нервно-трепетным шепотом, от которого дрожь пробегала по телу.
И далее:
"Я, брат, это самое насекомое и есть, это обо мне специально и сказано. И мы все, Карамазовы, такие, и в тебе, ангел, это насекомое живет и в крови твоей бури родит. Это -- бури, потому что сладострастие -- буря, больше бури! Красота это страшная и ужасная вещь!!"
Буквально волосы шевелились на голове от этого огненного проникновенного чтения. -- Впечатление было близкое к тому, что дает "Патетическая симфония" Чайковского. Что в том, что Достоевский дерзнул взять для публичного чтения самую дерзновенную главу "о Мадонне и грехе содомском", но в его передаче каждое слово жгло и хватало за сердце, унося куда-то в неведомые и недосягаемые дали... "Гипноз" окончился только тогда, когда Достоевский захлопнул книгу. И тогда началось настоящее столпотворение: хлопали, стонали, махали платками, какая-то барышня поднесла пышный букет, кому-то сделалось дурно...  К концу чтения Федор Михайлович заметно разогрелся пушкинской поэзией и плач вдовца-медведя о чернобурой медведице и появление зверей прочел с неподдельным юмором, заразив смехом весь зал.
Публика шумно потребовала повторения. Во второй раз Федор Михайлович прочел тот же отрывок куда с большей выразительностью и художественной тонкостью и возбудил новые единодушные аплодисменты... Несмотря на настойчивые вызовы, Достоевский почему-то долго не показывался перед публикой. Но когда он наконец вышел, на лице его было выражение значительное и торжественное, -- и на эстраду он на этот раз не взошел, а остановился возле эстрады прямо перед первыми рядами и начал взволнованным голосом:
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился...
Это был "Пророк" Пушкина -- любимейшее стихотворение Федора Михайловича. Публика замерла, захваченная волнением чтеца. А чтец с каждым стихом пламенел все больше и больше и последний стих
Глаголом жги сердца людей! -
подчеркнул таким увлечением, что буквально весь зал дрогнул.  Это "жги" он как-то исступленно выкрикнул, с сверкающим взором, с резким повелительным жестом правой руки.
Впечатление получалось ошеломляющее. Стих Пушкина сам по себе необыкновенный и вдохновенный, -- и тут же вдруг чтец такой же необыкновенный и вдохновенный. Поднялась целая буря рукоплесканий, заставившая Федора Михайловича после многих поклонов прочесть "Пророка" вторично.
И вот он снова около эстрады, весь бледный от волнения, и с тем же пафосом льются из его уст огненные строки...»