На барском дворе

Жизнь - это череда закономерных случайностей. Которые вовсе и не случайности, но там так приятно думать.   

На белорусский завод Егорушка попал совершенно случайно. Сначала случайно переехал туда, где его никто не ждал, случайно оказался в том городе, в котором оказался, случайно попал на завод...

На работу его принимал сам директор, этакий Грозный Нерон в серебристом с сочным отливом костюме и лицом Дональда Трампа после того, как тот в очередной раз завершил несколько войн и помирил несколько стран, взяв бедного Егорушку под собственное «мохнатое» крыло. Но тогда Егорушка, по своей наивности, не понимал всей торжественности и судьбоносности момента.

Заводская публика почти мгновенно прониклась новым директорским протеже. Кто-то возбужденно шептался по курилкам, кто-то прилюдно жал руку, подольше, чтобы заметнее было, кто-то смотрел свысока, но не заносился, меру знал.

Первый год работы на заводе Егорушка вникал и постигал. Постигал и никак постичь не мог, где его обязанности, как менеджера-маркетолога начинались, где продолжались и где заканчивались.

Он ездил за мебелью для цехов и отделов, отправлял по почте образцы изделий для клиентов, что выпускал завод, заправлял картриджи в принтеры и закупал канцелярские принадлежности для всего завода. Потом по полдня заполнял отчеты - длинные и скучные канцелярские «простыни», куда, зачем и с какой целью были закуплены эти самые канцелярские принадлежности, заправлены картриджи в принтеры и отправлены образцы изделий во все концы и углы. И все никак не мог понять, какое отношение это все имело к тому, что было записано в его должностных обязанностях: исследовать и развивать, расширять и укрупнять, налаживать и содействовать.

Его с нескрываемым энтузиазмом всего отдела посылали на всевозможные митинги, на которых по разнарядке должен был быть человек от отдела, разные «первые маи» и «седьмые ноября».

А один раз его даже послали закрыть грудью «производственную необходимость», как это громко называлось - в цех, с его юношеской грыжей таскать многокилограммовые ящики с изделиями, потому что один из грузчиков ушел в запой.

Так прошел год...

Постепенно Егорушка стал разбираться что к чему и кто есть кто.

Его «дружный» коллектив стал ему больше напоминать если не сформировавшийся классический «серпентарий единомышленников», так некое фамусовское общество со своими Молчалиными, помалкивающими и приспособившимися мелкими карьеристами и начальственными поддакивателями, со своими ревностными до бюрократии и сложившихся порядков Скалозубами и особенно многочисленными и неистребимыми в нем «графинями» Хрюмиными и бесчисленными «племянницами», местными любительницами сплетен и нескончаемых пересудов за десятой на дню чашкой чая и очередной коробкой шоколадных конфет от благодарных клиентов.

Сплетни были общим «культурным кодом» отдела. Суперклеем, который намертво связывал всех, кто к нему прикасался, плодородной почвой, на которой произрастали неистребимые бамбуковые побеги досужих мнений и фантастических по своей безграничности домыслов всех членов «фамусовского общества».

Со сплетен день начинался, сплетнями он и заканчивался. И сплетни уже перестали быть сплетнями, а стали пищей, водой и воздухом, которым незаметно жили и дышали наши «графини» и их «племянницы».

Сам же завод, со своими порядками и «фамусовскими обществами» в каждом отдельно взятом кабинете напоминал некий большой барский двор.

Барский двор, на котором барин время от времени устраивал прилюдные порки своим холопам.

На одной из таких прилюдных «порок» Егорушка однажды и оказался.

Он тогда возвращался с обеда, когда зычный директорский рев, как у марала в брачный период, чуть не сбил его у самой двери отдела с ног.

Осторожно приоткрыв дверь, он стал свидетелем следующей сцены:

в центре «конюшни» - отдела, широко расставленными ногами чуть ли не в саму ось Земли, стоял «барин», а вокруг него «челядь» - преисполненные одновременно благоговейного страха и радости лицезреть своего барина, экономисты, бухгалтеры и разные мелкие маркетологи.

Барин порол ведущего экономиста.

Ведущего экономиста Виталика, который ведущим был чисто номинально.
Ведущим его назначили примерно месяц тому, просто потому, что надо было заполнить номенклатурную дыру и более подходящей кандидатуры под рукой не нашлось. А отказываться от «широких жестов» директора было не принято, поэтому Виталик и вынужден был «добровольно-обязательно» согласиться.

В чем он так жестоко провинился перед барином-директором сначала было не понятно. Да и не важно это было - сам по себе барский гнев, неважно по какой причине, был достаточной виной всякого, кто в нем назначался виноватым : «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Удар судейского молотка, вердикт, расстрел...

Пять минут спустя Егорушка, стоявший в благоговейном ужасе поодаль от порки, вник в вину подсудимого и причину высокого барского гнева.

Вина была в том... впрочем неважно в чем, она была, ее просто-напросто не было. А был «козел отпущения» или скорее «ягненок для волка»...  вернее очередная назначенная жертва для очередной прилюдной порки на конюшне.

Будучи впервые на экзекуции, и когда посыпались кульминационные «удары кнутом» в виде «Я тебя за забор выкину!», «У меня очередь из таких, как ты!» и дальнейшие «Плохой холоп!» и «Ай-яй-яй!» в виде народной, с «матовым» оттенком прозы, Егорушка не выдержал и... глупо и неопытно вступился за почти «истекающего кровью» смерда Виталика:

 - Нерон Нарциссович, но Виталика там даже не было! Мы вместе ушли на обед, поэтому...
В ответ прилетел «удар плетью» уже по губам наглого Егорушки:
- Молчать!!! Я тебя тоже уволю!!! Всех уволю!!!

О, это была сцена ничуть не меньше той, когда Нерон неистовствовал над пылающим Римом.

Когда порка закончилась и все с поджатыми промеж ног хвостами и осторожно закатывая глаза незаметно скрылись на своих местах, ведущий экономист Виталик, утеревшись и «обработав раны», телесные и душевные, грустно выдавил:

- Ну, не стоило его дразнить. Поорал бы, поорал, да и перестал бы. А так, ты его разозлил еще больше. Теперь репрессии будут еще жестче.

Жертва, защищающая тирана. И страх не только перед своим тираном, но и перед своим спасителем. Классика жанра под названием «добро пожаловать в реальную жизнь» и свидетельство средней человеческой природы, еще так мало знакомая наивному идеалисту Егорушке...

... Всю следующую зиму Егорушка проездил по замерзшей провинции, как он это называл - «был отправлен в зимнюю ссылку», долой с барских глаз.

Как только прошли новогодние праздники и наступили крещенские морозы, его вызвали в бухгалтерию и выписали командировочное, многозначно округляя глаза и строя всепонимающие рожи.

Без малого месяц он «скитался» по обледенелым провинциальным кучугурам. Температуры были эпохальными: в ночи морозы достигали почти 30 градусов, днем «теплело» до - 15.
В их «Антилопе-Гну», стареньком бусике, на котором они «скакали» по местным ухабам, дверь висела на «шморгалке» и честном слове, оставляя солидную щель для снега и мороза в дороге, так, что за время из «забегов» в кабину наметало почти настоящий сугроб снега.
Печка в кабине работала еле-еле, а температура в салоне за ночь опускалась ниже нуля, так что даже замерзала соленая минеральная вода в бутылке, оставленной на ночь.

В такие утра Егорка натягивал на себе оба свитера и застегивал куртку-эскимоску до бровей, укладывался на заднее сиденье, обхватывал себя руками и часами оставался в спячке, разрешая шевелиться только потоку мыслей в своей голове.

Витебск, Могилев, Гомель, Бобруйск... и только короткие остановки в местных общагах на ночь, где теплая батарея и горячий душ уже напоминали мимолетное прикосновение к райским кущам изгнанных из рая...

По возвращению в родные пенаты дома, в его холостяцкой берлоге - доме на окраине Егорушку ждали замерзшие комнатные растения, а на работе примерно те же замерзшие лица и сама замерзшая жизнь. Словно ничего и не произошло, не случилось, не произошло.

Жизнь, как жизнь.
Барский двор, как барский двор.
Все, как всегда...