Сказ о Падших

           ГлаваI

Я, Белозер, чей взор пронзает время,
Храню в душе минувших дней печать.
Я зрел, как Света лучезарно семя
Решило гордо пред Творцом молчать.
Тогда в чертогах, где эфир струился,
Среди созданий, сотканных из грёз,
Великий Шемхазай зарёй светился,
Но в сердце нёс шипы терновых роз —
Он видел дочерей земного мира...

        Тоска по глине

Я, Белозер, стою на грани мира,
Где Явь и Навь сплетаются в одно.
Мне прошлое дано, как злая лира,
Чьё пенье тянет душу на самое дно.
Я помню свет, что был рождён до света,
И ангелов сияющую рать,
Их первый шёпот, данный без ответа,
Когда они устали просто ждать,
И в их глазах зажглась тоска по глине...

Сам Шемхазай, прекраснейший из стражей,
Чей лик сиял, как первая звезда,
Устав от безупречности пейзажей,
Спросил себя: «Неужто навсегда
Нам зреть лишь то, что создано из духа?
Не знать ни боли, ни земных страстей?»
И мысль его, коварнее недуга,
Нашла приют средь братьев и друзей,
И стала зреть в сердцах, как злое семя.

Он видел их, прекрасных дочерей,
Что на земле свой краткий век влачили.
Их смех звучал всех ангелов звучней,
Их слёзы были, а не слёз лучи ли.
Они любили, плакали, рожали,
Их кожа знала холод и тепло.
А стражи неба в вышине дрожали,
Им это чувство разум их сожгло,
Их совершенство показалось пыткой.

И Азазель, что нравом был суров,
Ковавший молнии для гневной длани,
Сказал: «Довольно этих праздных снов!
Мы рождены для дел, а не для дряни!
Взгляните вниз! Там жизнь кипит ключами,
Там кровь красна, а не бесцветный свет.
Они живут, они владеют днями!
А в нашей вечности и жизни нет.
Пора спуститься к ним, изведать долю!»

Собрал тогда он двести верных слуг,
Таких же смелых, дерзких, утомлённых.
И клятвой страшной свой замкнули круг
На той горе, что звалась Ермонённой.
«Мы поклянёмся, — голос их звучал, —
Что не отступим от сего решенья.
Пусть каждый будет проклят и в веках
Не обретёт ни мира, ни прощенья,
Коль повернёт назад, убоявшись кары!»

Они смотрели с ледяных высот
На тёплый мир, что был для них запретен.
Их каждый вздох был словно эшафот,
А каждый взгляд — мучительно-отсветен.
Они хотели плоти, не эфира,
Хотели страсти, тяжести оков.
Им надоела музыка из мира,
Где нет ни слёз, ни ран, ни синяков,
Где всё предрешено и неизменно.

Их знанья были бременем для них,
Они владели тайнами творенья.
Но этот дар в чертогах неземных
Был бесполезен, словно привиденье.
Они могли бы научить людей
Металлы плавить, травы собирая,
Читать по звёздам, избегать сетей,
Но кто услышит их на кромке рая?
Их мудрость жаждала учеников из праха.

Так зрело в них падение само,
Не как поступок злой и святотатства,
А как побег из вечного клейма,
Из золотого, ангельского рабства.
Они не зла хотели для людей,
Но соучастия в их доле смертной.
Они хотели быть нужней, родней,
Чем страж небесный, бледный, безответный,
Что лишь взирает с высоты безмолвно.

И вот решение принято. Завет
Скреплён был клятвой на горе Ермоне.
Они оставят свой нетленный свет,
Чтоб утонуть в земном, прекрасном стоне.
Я, Белозер, их видел в тот момент,
Их выбор был свободен и ужасен.
Начинался новый эксперимент,
Чей результат был гибельно-прекрасен,
И небо плакало огнём по сыновьям.

      Нисхождение

   
И дрогнул воздух, небо застонало,
Когда решили ангелы сойти.
Их крыльев мощь пространство разрывала,
Им не было обратного пути.
Они летели вниз, не как каратели,
А словно дети, что бегут домой.
Небесные, наивные мечтатели,
Пленённые земною красотой,
Оставив свет за сомкнутой спиною.

Их вёл Азазель, мастер всех металлов,
Чей дух был твёрд, как неземной булат.
Он первым ринулся с небесных скалов,
Не видя в том ни гибели, ни трат.
За ним — Армарос, знающий заклятья,
И Баракел, что ведал ход светил.
Они летели в смертные объятья,
И каждый нёс тот дар, что в небе скрыл,
Чтоб щедро поделиться с дочерьми Адама.

Земля встречала их не громом битвы,
А запахом полыни и полей.
Они услышали не глас молитвы,
А тихий шёпот жён и матерей.
Их ноги, не привыкшие к опоре,
Коснулись трав, покрытых серебром.
И в их глазах, не знавших слёз и горя,
Впервые отразился тёплый дом,
И хрупкость жизни, что влекла их души.

Они явились людям не как боги,
А как прекрасные, нагие юноши.
Их речи были мудры, но не строги,
Они несли не страх, а свет для юноши.
Они смеялись, и их смех был звонок,
Как первый дождь, упавший на гранит.
И каждый смертный, стар или ребёнок,
Почувствовал, что в нём иссяк лимит
Того незнанья, в коем он томился.

Их кожа, что сияла, как зарница,
Впервые ощутила дуновенье.
И каждая земная баловница,
Увидев их, застыла на мгновенье.
В их взглядах не было ни зла, ни власти,
Лишь любопытство, жажда и вопрос.
Они пришли изведать силу страсти,
И аромат девичих свежих кос
Пьянил их больше, чем небесный нектар.

Так началось великое смешенье
Небесной крови с кровью дочерей.
Их первый грех был актом не паденья,
А акт слиянья двух живых морей.
Они учили женщин колдовству,
Как чаровать, как красоту лелеять.
Они открыли миру волшебству,
Чтоб скуку жизни будничной развеять,
И тайны неба стали достояньем праха.

Кокбел учил созвездия читать,
Чтоб урожай зависел не от слепа случая.
А Тамиэль учил людей познать
Всю силу трав, целебных и колючих.
И каждый дар, что принесли они,
Был светом знания для тёмного народа.
Но зажигая новые огни,
Они меняли саму суть природы,
И нарушали ход вещей, задуманный Творцом.

Я, Белозер, их видел в те часы,
Когда они делились сокровенным.
Их голоса звучали, как басы
В том хоре, что казался им смиренным.
Они несли прогресс, они несли свободу,
Не понимая, что любой росток
Свободы, данный тёмному народу,
Окажется отравлен и жесток,
И знание родит лишь меч и горе.

Их первый шаг на глинистой земле
Был шагом в бездну, что их поглотила.
Они стояли в предрассветной мгле,
И новая судьба их захватила.
Они познали тяжесть тел и бремя,
И радость первую, и первый страх.
Я видел, как остановилось время
В их, ставших смертными, прекрасных глазах,
И понял — началось рожденье новой силы.

            Дети Зари

От тех союзов, страстных и запретных,
Рождалось племя, коего земля
Не знала в снах своих ;;;;цветных,
Судьбу иную для себя моля.
То были дети неба и Адама,
В чьих жилах тёк божественный эфир.
Их появленье стало частью шрама,
Что расколол надвое смертный мир,
Их называли Нефилимы, «Исполины».

Они росли не днями, а часами,
Их сила превышала мощь отцов.
Они играли с дикими лесами,
Не зная ни законов, ни оков.
Их голод был безмерен и ужасен,
Их аппетит не мог насытить плод.
И каждый день их был кроваво-красен,
Они съедали весь людской приплод,
И труд людей, и скот, и даже птицу.

Когда же пища на земле иссякла,
И смертные несли им только дань
Из слёз и страха, что в сердцах иссякла,
Тогда их взор упал на ту же длань,
Что их кормила. Исполинов раса
Познала вкус людского естества.
Они вкушали плоть и кровь без гласа
Сомнения иль тени божества,
И брат пошёл на брата, сын — на мать.

Их рост был равен кедрам Ливанским,
Их шаг — подобен сотрясенью скал.
Их смех звучал раскатом ураганным,
И каждый слабый в ужасе бежал.
Они не знали ни любви, ни скорби,
Лишь вечный голод и слепую мощь.
Они себя считали мира корнем,
Способным день легко низвергнуть в ночь,
И не было на них ничьей управы.

Их ангельские предки с болью зрели
На то, что породила их любовь.
Их дети, что резвились в колыбели,
Теперь пускали человечью кровь.
Они хотели дать познанье людям,
А породили хаос, смерть и страх.
Их дар величья обернулся худом,
Их свет померк в чудовищных делах,
Их мудрость обернулась лютым злом.

Земля стонала под стопой гигантов,
Её моря окрасились в багрец.
Не стало песен, смеха, музыкантов,
Лишь плач и стон, знаменуя конец.
Всё то, что люди строили веками —
Поля, дома, и города, и храмы —
Всё было смято мощными ногами,
И на земле остались только шрамы,
И память о потерянном покое.

И вопль людей, их крик отчаянья,
Поднялся к небу, что хранило тишь.
Он нёс в себе и боль, и покаянье,
И веру в то, что кто-то их услышь.
«О, Боже! — плакали они, — Взгляни же!
Нас пожирают дети падших слуг!
Они к нам с каждым днём всё ближе, ближе!
Спаси нас от их ненасытных рук,
Иль род людской навеки прекратится!»

Я, Белозер, тот крик и ныне слышу,
Он вплёлся в ветер, в шелест ковыля.
Он долетел до самой высшей крыши
Вселенной, где покоилась земля
В ладонях Бога. И Творец ответил
На эту боль молчанием глухим.
Но взгляд его уже тогда наметил
Тот способ, что казался всем благим,
Чтоб смыть с земли кровавое безумье.

Так первое творение упало
В пучину крови, созданной им же.
И небо безучастно наблюдало,
Как на кровавом, страшном рубеже
Смешались расы, и дитя завета
Стал чудищем, что пожирало мать.
И не было ни проблеска, ни света,
Лишь тьма, готовая весь мир обнять,
И ожидание великого потопа.

            Небесный суд

Но в небесах, где вечный свет царит,
Не все остались глухи к этой боли.
Архангел Михаил, чей грозен вид,
Не мог сносить чудовищной неволи,
В которой оказался род людской.
Он видел кровь, он слышал плач и стоны,
И гнев объял его святой покой,
И он нарушил высшие законы,
Представ пред троном Вечного Отца.

И с ним пришёл Уриэль, светлый страж,
Что землю освещает и хранит.
«Отец, — сказал он, — этот мир не наш,
Но он в крови и беззаконьи спит.
Твои же стражи, что покинули свой пост,
Нарушив клятву, данную тебе,
Создали хаос, что безумно прост
В своей жестокости. В слепой борьбе
Твои созданья гибнут безвозвратно».

И Рафаил, цілитель душ и тел,
Чей голос был как музыка сама,
Сказал: «Я видел страшный их удел.
Земля от горя сходит вся с ума.
Дух каждого убитого взывает
Из-под земли, и вопль их до небес
Доходит, но ответа не бывает.
И зло растёт, как первобытный лес,
И души их не ведают покоя».

И Гавриил, божественный гонец,
Что тайны мира смертным открывал,
Промолвил: «Разве этому конец,
Который ты для мира предрекал?
Взгляни на то, чему учил Азазель:
Оружию, войне и ремеслу
Обмана, что теперь как цитадель
Стоит в сердцах, служа лишь только злу.
Они растлили женщин и мужей».

Их речи были словно молот гнева,
Что бил в незримый колокол небес.
И тишина, что длилась с сотворенья древа,
Распалась, и священный занавес
Пред троном дрогнул. И ответил Глас,
Что был и громом, и журчаньем вод:
«Я видел всё. И мой наступит час.
Я смою с мира этот гнусный сброд,
Но прежде вы должны свершить мой суд».

«Иди, Уриэль, — молвил Голос снова, —
И возвести всё сыну Ламеха.
Скажи ему, что гибель уж готова
Для мира, полного греха.
Пусть строит он ковчег, и пусть спасётся
Его семья и праведная кровь.
Потоп великий на землю прольётся,
Чтоб возродить и чистоту, и вновь
Начать завет мой с теми, кто мне верен».

«А ты, Рафаил, Азазеля свяжи
По рукам и ногам, и брось во тьму.
В пустыне Дудаэль его держи
В ущелье, и открой ему тюрьму
Из острых скал. Пусть там он пребывает
До дня суда, когда его навек
Огонь поглотит. Пусть он вечно знает
Цену греха, что смертный человек
Познал по воле ангельского бунта».

«А ты, Гавриил, иди и истреби
Всех выродков, детей прелюбодеянья.
Пусть их отцы увидят, как в пыли
Их чада примут смерть без покаянья.
Столкни их друг на друга, пусть в бою
Они себя изничтожат дотла.
Я им не дам продлить породу свою,
Их жизнь не будет вечна и светла,
Их дни сочтены, как и дни их предков».

«А ты, Михаил, мой верный воевода,
Скрепи печатью приговор над теми,
Кто с дочерьми людского хоровода
Смешался, позабыв о чести, времени.
Пусть видят гибель сыновей своих,
А после будут связаны на семьдесят
Поколений под землёй, в горах глухих,
Пока их души в бездне не сгорят.
Так решено. Идите. И свершите».

         Вестники Рока

Уриэль первым землю посетил,
Но не сходил он в блеске и сияньи.
Он облик странника себе явил,
Чтоб в простоте донесть господне знанье.
Он шёл по выжженной земле, где прах
Смешался с кровью. Воздух был тяжёлым,
И даже птицы замирали в небесах,
И мир казался вымершим и голым,
Пропитанный тоской и ожиданьем.

Он отыскал шатёр, где праведный Ной
С семьёю жил, не осквернившись злом.
«О, сын Ламеха, — молвил он, — покой
Покинет скоро твой смиренный дом.
Я — вестник свыше. Слушай же меня:
Готовится великая вода,
Чтоб смыть всю скверну нынешнего дня.
И если хочешь выжить, то тогда
Построй ковчег из дерева гофер».

Ной слушал, и в его глазах седых
Стояла не боязнь, а лишь печаль
О тех, кто в помыслах своих худых
Не видел ту карающую даль.
«Но как же все? — спросил он, — Неужели
Нельзя спасти заблудшие сердца?»
«Они свой выбор сделать уж успели,
Их души глухи к голосу Отца.
Спасай лишь тех, кто чист. Такое слово».

Тем временем в пустыне Дудаэль,
Где солнце плавит камни, а песок
Поёт о смерти, словно менестрель,
Свершался суд, что был предельно строг.
Там Рафаил нашёл Азазеля,
Что обучал людей войне и лжи.
Вокруг него земля была — зола,
И строились повсюду миражи
Из гор оружья, золота и власти.

«Твоё познанье принесло лишь горе,
О, падший страж, — архангел произнёс, —
Ты дал им меч, и вот — кроваво море.
Ты дал им лесть, и вот — потоки слёз».
Азазель рассмеялся: «Разве я
Вложил им в душу жадность и порок?
Я лишь открыл им грани бытия!
Их выбор был — нажать самим курок.
Я дал им ключ, а дверь открыли сами».

«За это знание ты будешь скован,
И брошен в яму, где не виден свет.
Твой путь отныне тьмою околдован,
И в ней тебе ответа больше нет».
И Рафаил сковал его цепями,
Что были крепче стали и основ.
И тот, кто правил смертными умами,
Упал во мрак безмолвных, вечных снов,
Под грузом скал, в ущелье без названья.

А Гавриил спустился в стан гигантов,
Где пир кровавый длился день и ночь.
Средь этих буйных, злых атлантов
Он должен был вражду зажечь точь-в-точь,
Как искра зажигает сухостой.
Он прошептал на ухо одному:
«Твой брат считает слабостью простой
Твою всю силу, и твою семью
Он завтра съест, чтоб стать ещё сильнее».

И семя зла, что в нефилимах спало,
Проснулось, и безумие взыграло.
И брат на брата, как на тень, напал,
И сталь о кость со скрежетом стучала.
Они забыли общего врага —
Людей, что прятались в горах, как мыши.
Их собственная кровь, как та река,
Текла по долу, и никто не слышал
Мольбы о мире в рёве этой битвы.

Я, Белозер, смотрел на эту бойню,
Где дети неба убивали плоть
Себе подобных, жадно, беспокойно,
Не в силах дикий голод побороть.
Их падшие отцы с вершин взирали,
Как гибнут их прекрасные сыны.
И в первый раз они тогда познали
Всю глубину своей большой вины,
И горечь, что страшнее наказанья.
 
.         Отцовское Горе

На пиках гор, у самых облаков,
Где воздух редок и хрустально-чист,
Стояли те, кто сбросил груз оков
Небесных, чей порыв был неказист,
Но искренен. Они пришли за страстью,
За красотой земных невинных дев.
Теперь же, став свидетелями власти
Слепого рока, их священный гнев
Сменился скорбью, тихой и безмерной.

Они смотрели вниз, на поле брани,
Где их сыны, их гордость, их мечта,
Друг друга рвали в первобытной рани,
Их мощь была жестока и пуста.
Шемхазай, их предводитель, молча плакал,
И слёзы, что рождались в первый раз,
Стекали по щекам. Небесный знахарь
Не мог унять огонь, что не погас
В его душе — огонь вины и боли.

«За что? — шептал он, глядя в пустоту, —
Мы принесли им свет, мы дали знанья.
Мы их учили видеть красоту,
А не слепое самоистязанье.
Я видел в их глазах не только голод,
Но и отцовский, ангельский огонь.
Их юный дух был ярок, чист и молод...
Кто бросил в них губительную бронь
Взаимной ненависти? Кто их отравил?»

Армарос, тот, что ведал волшебством,
Пытался чары страшные пресечь.
Но колдовство казалось баловством
Пред той враждой, что заставляла сечь
Сынов их плоть друг друга. Сила крови
Была сильнее магии любой.
И он стоял, нахмурив скорбно брови,
И понимал, что проигран им бой
Не с небом, а с природою творенья.

«Мы думали, что сможем их направить,
— Сказал Баракел, звездочёт седой, —
Мы думали, что сможем всё исправить,
Их дикий нрав смирить своей уздой.
Но мы забыли, что земная глина,
Смешавшись с небом, порождает взрыв.
В них наша сила, их — людская вина.
И этот страшный, гибельный нарыв
Прорвался так, как мы не ожидали».

Они сидели в тишине, как тени,
И слушали предсмертный рёв и хрип
Своих детей. И на свои колени
Роняли головы. И горький всхлип
Был их единственной молитвой в этот час.
Они познали то, что чуждо небу —
Бессилие. И свет в очах погас.
Они молили о насущном хлебе
Прощения, но небо им молчало.

Их женщины, их смертные супруги,
Что прятались в пещерах от резни,
Смотрели на своих мужей-недугов
И понимали — кончились их дни.
Они несли им воду и плоды,
Пытаясь скорбь унять своей заботой.
Но ангелы не замечали той еды,
Они упились страшною работой
Сознания — винить во всём себя.

Я, Белозер, был рядом в те мгновенья,
Я видел, как ломался их булатный дух.
Не приговор, не цепи, не гоненья,
А вид того, как мир их гас и тух
В крови детей — вот истинная кара.
Они искали жизнь, любовь, свободу,
Но стали лишь причиною кошмара
Для ими возлюблённого народа.
И в этом был их самый страшный суд.

Так перед бурей наступило затишье,
Наполненное горем и тоской.
И падших ангелов святое войско
Уже не помышляло про покой.
Они не ждали молний с небосвода,
Не ждали Михаиловой руки.
Они узрели гибель своего рода,
И стали вдруг беспомощно-легки,
Как пепел, что вот-вот развеет ветер.

.        Кавчег Среди Хаоса

Пока гиганты в ярости слепой
Друг другу кости с хрустом дробили,
И ангелы, поникнув головой,
О детях обречённых слёзы лили,
В долине, скрытой от чужих очей,
Стучал топор. Не умолкая, звонко.
То Ной, не тратя даром дней, ночей,
Тесал стволы, и стружка пахла тонко
Смолой и верой в сказанное слово.

Его сыны — Сим, Хам и Иафет —
Покорно помогали, хоть в сердцах
Носили страх. Им был неясен свет
Грядущего, и ужас на лицах
Соседей их рождал немой вопрос.
«Что строишь ты, безумец?» — им кричали, —
«Средь выжженной земли, где нет и рос,
Корабль, что не увидит и причалин?
Твой Бог тебя покинул, старый дед!»

Ной не вступал в ненужные им споры,
Он лишь вздыхал, им сострадая втайне.
Он видел их потухнувшие взоры,
Их души, что привыкли к этой бойне.
Он знал — их не спасти. Их мир был болен
Насильем, что вошло им в плоть и кровь.
И каждый был в своём грехе доволен,
И каждый позабыл, что есть любовь,
И каждый верил в право сильной длани.

Его жена, чьё имя скрыли годы,
Смотрела на него с немой тоской.
Она несла ему еду и воды,
И нарушала робко тот покой,
Что он обрёл в работе. «Неужели
Всех тех, с кем мы делили хлеб и дом,
Всех матерей, что песни детям пели,
Накроет безразличным, мёртвым дном
Великая вода? Скажи мне, муже».

«Не я судил, — ей Ной в ответ с печалью, —
Но я избран спасти живую нить.
Их выбор был — упиться горькой сталью
И кровью брата жажду утолить.
А наш удел — сберечь творенья семя,
Чтоб после потопа земля опять
Могла взрастить потерянное племя.
Нам выпало не спорить, а принять
Тот жребий, что доверило нам небо».

И он работал. День сменялся ночью.
И звери, чуя близкую беду,
Стекались к той горе. И волк воочью
Лежал с овцой, забыв свою вражду.
Они шли парами, покорны зову,
Что был слышнее рёва нефилим.
Они шли к человеку, к дому нову,
И каждый был спокоен и храним
Невидимою силой провиденья.

Я, Белозер, дивился той картине:
Средь мира, что в агонии кричал,
Старик в пыли, в простой рабочей ткани
Строил ковчег, что был всему причал.
Он не имел ни ангельской подмоги,
Ни магии, ни колдовских речей.
Лишь веру, натружённые мозоли
И помощь трёх послушных сыновей.
И в этом было больше силы духа.

Исполины, пьянея от сраженья,
Порой свой взор бросали на ковчег.
Их хохот был исполнен униженья:
«Глядите, что придумал человек!
Он ждёт дождя, когда иссохли реки!
Он строит дом, чтоб плавать по пескам!»
И, хохоча, калечили калеки
Себе подобных, веря лишь рукам,
Что были созданы для разрушенья.

Но стук топора звучал как метроном,
Что отмерял последние минуты
Того мира, что стал кровавым сном.
И с каждым днём слабели злые путы
Насилия. Гиганты вымирали
Взаимной резнёй. И тише, тише становился
Тот мир, что сам себя пожирал.
И только стук топора всё длился,
Как сердце новой, нарождавшейся земли.

         Приговор Михаила

Когда последний нефилим упал,
Сражённый братом в ярости безумной,
И тихий стон над полем прозвучал,
И мир окутал саван ночи лунной,
Тогда с небес сошёл Архангел-князь.
Не в блеске славы, не с мечом разящим —
Ступал он тихо, с прахом не борясь,
По полю, мёртвым сном теперь храпящим,
Где спали дети ангелов и жён.

Он шёл один средь тел исполинов,
Что были так прекрасны и сильны.
Он видел мощь их торсов, рук и спинов,
Теперь навеки смерти отданы.
И не было в его очах ни гнева,
Ни торжества, а лишь печали тень.
Он видел плод отравленного древа,
Что превратило в ночь лучистый день,
И сострадал и жертвам, и виновным.

На горный пик, где ждали Стражи рока
Своей судьбы, он поднялся без слов.
Они сидели, глядя одиноко
На дело рук своих, на мёртвый кров
Своих детей. И не было в них бунта,
Лишь пустота, что выжгла все мечты.
Их гордый дух был сломлен и запутан
В сетях вины и вечной немоты.
Они молчали, приговор встречая.

«Во имя Всемогущего, — сказал
Архангел Михаил, и голос строгий
Как будто камни горные сотряс, —
Вы слышали итоги и предлоги
Своих деяний. Вы хотели дать
Познание, но принесли лишь муку.
Вы поклялись беречь и охранять,
Но протянули для объятья руку,
Чтоб осквернить доверенный вам мир».

Шемхазай поднял голову. «Мы правы
В одном, о Михаил, — в своей любви.
Мы видели в их дочерях не нравы
Рабынь, а свет божественной зари.
Мы их любили. Разве это грех?»
«Любовь без меры — это яд, не благо, —
Ответил Михаил. — Ваш горький смех
Теперь умолк. И ваша вся отвага
Обернулась лишь горем для любимых».

«Вы будете свидетелями кары,
Что смоет с лика землю ваших жён.
Потопа огненные мемуары
Запишут тот урон, что нанесён
Всему живому вашим самовольством.
Вы будете смотреть, как тонет мир,
Что вы растлили с ангельским упорством,
И слышать плач, что до небесных клир
Дойдёт, но не найдёт уже ответа».

«А после, — продолжал он, — семьдесят
Поколений вы будете сокрыты
В ущельях скал, где ветры не свистят.
Все ваши знанья будут позабыты.
Вы будете сковать себя тоской
По небу, по земле и по свободе.
И этот плен, и этот непокой
Пусть станут платой в вашем скорбном роде
За нарушенье клятвы и закона».

Я, Белозер, стоял в его тени,
И видел, как покорно падший князь
И все, кто с ним, склонили головы свои.
Их связь с землёй и небом прервалась.
Они не спорили, не возражали,
Приняв свой крест. И в тишине ночной
Лишь горы безучастные взирали,
Как воинство, что проиграло бой,
Смиренно ждало огненного плена.

Так суд свершился. И последний акт
Великой драмы был уже готов.
Был подписан с провидением пакт,
И мир стоял на грани двух миров.
Один был мёртв, в крови своих детей,
Другой — ещё не рождён, в чреве судна.
И над землёй, что стала всех пустей,
Сбирались тучи медленно и нудно,
Чтоб проглотить историю навеки.

           Последняя Тишина

И дверь ковчега затворилась с глухим стуком,
Отрезав Ноя и его семью от мира.
Последним звуком, человеческим последним звуком
Пред тем, как смолкла обречённая лира
Земли. И звери, что внутри, притихли тоже,
Почуяв кожей, мехом, чешуёй
Великий страх, что был на смерть похожий,
И ждали, сжавшись тесною гурьбой,
Когда свершится воля роковая.

На горных пиках падшие сидели,
Уже не ангелы, ещё не духи тьмы.
Они на мир агонии глядели,
Как смотрят на свои дела взаймы.
Они не плакали, не проклинали,
В их душах выжгло всё отчаянья огнём.
Они лишь ждали, молчаливо ждали,
Когда потоп своим последним днём
Накроет их любовь и их ошибку.

Азазель, скованный в ущелье Дудаэля,
Во тьме кромешной, под горою скал,
Впервые ощутил, как тяжелеет
То знание, что он веками дал.
Он слышал тишину. И эта тишь
Была страшнее криков и проклятий.
Как будто бы сама земная мышь
Застыла в ожидании объятий
Холодной, безразличной, мокрой смерти.

И жёны ангелов, земные девы,
Что стали матерями мёртвых сыновей,
Смотрели, как сгущаются напевы
Грозы над пустотой пустых полей.
Они не прятались. Они стояли,
Обняв друг друга, на семи ветрах.
Они свой выбор сделали и знали,
Что их судьба — развеяться, как прах,
В той же воде, что смоет их потомство.

Семь дней и семь ночей земля молчала.
Не пела птица, не ревел и зверь.
Природа будто замерла, сначала
Не веря в неизбежность злых потерь.
И солнце всходило тускло и неярко,
И лунный свет был холоден, как лёд.
И жизнь сама, что билась прежде жарко,
Замедлила свой бешеный полёт,
Готовясь к погружению в пучину.

И в этой тишине, густой и вязкой,
Был слышен только стук сердец в ковчеге.
Он был единственной последней сказкой,
Последней мыслью в этом сонном веке.
Всё замерло. И люди, и стихии.
И даже Бог, казалось, замолчал,
Давая шанс стихам моим сухим
Запомнить мир, каким он прежде стал,
Перед тем, как уйти навечно в бездну.

Я, Белозер, стоял на перепутье
Двух эр, двух жизней, двух великих вод.
Я видел мира страшное беспутье
И видел веры праведной восход.
Я был свидетелем конца начала,
И видел, как под тяжестью вины
Эпоха древняя свой век кончала,
Чтоб дать рождение иной весны
Из хаоса, из боли, из потопа.

И вот тогда, когда седьмая ночь
Свой чёрный полог натянула туго,
И мысль о спасении умчалась прочь
От всех, кто был вне замкнутого круга
Ковчега, — небо треснуло беззвучно.
Не молния, не гром, не ураган —
А просто стало сыро, скучно, душно,
И первый капли робкий талисман
Упал на прах, не предвещая бури.

Так завершилась первая глава.
Не криком, а беззвучною слезою,
Что с неба на иссохшие трава
Упала, чтоб навек покончить с тою
Эпохой страсти, мощи и огня.
И эта капля, вестница лавины,
Была последней точкой бытия
Того мира. И с этой половины
Начнётся новый сказ. Но то — потом.