Зубы на моем запястье

ЗУБЫ НА МОЕМ ЗАПЯСТЬЕ
Элизабет Брэдфилд

Я ношу на запястье зубы моей бабушки. В основном она
использовала свои зубы для улыбки. Привет, ребята! Большая и открытая, вся ее
рука описывала дугу над головой от радости, когда мы приближались. Кажется
почти карикатурой, но это было реально. Она была настоящей. Я скучаю по ней. Я не

знаю, как она оставалась такой жизнерадостной, после всех своих потерь, в одиночестве.
Десятилетия в одиночестве, овдовев молодой, одна по собственному выбору
в своей постели. Зубы, которые я ношу, не из ее рта, а
из челюсти, возможно, даже старше, чем человечество: моржовые, окаменевшие,

купленные до моего рождения, когда она и ее муж
летали на маленьком самолете, который они могли дешево арендовать благодаря
его работе в Boeing — детали, детали, маленькая золотая цепочка,
которая дополнительно фиксирует застежку браслета, сколько безопасности

дают нам детали — на Аляску. Боже мой, романтика,
время, их счастливые, белые, бедные и стремящиеся к успеху, только что
пережившие депрессию, образованные люди. Эти зубы, которые я ношу,
давно не были в океане или во льду, и уж точно не

в этом новом океане, этом новом тонком льду, а выкопаны из земли
и потемнели от земли, остальная часть их первоначальной жизни исчезла.
Нервы и кровь, мягкие десны, чувствительная, широкая
усиковая подушечка и ее ищущие усы. Моя бабушка

не была похожа на ископаемое, как иногда называют некоторых людей,
когда они стареют. В доме для престарелых, где она жила
несколько лет или месяцев (время размывает границы), говорили, что ее улыбка скрывала
ее увядание. Я снова думаю о вежливости, о заученных

манерах, которые могут дать — их изящество или покров. Внутри моего рта
все мои зубы неподвижно сидят в своих лунках,
за исключением маленьких кусочков, которые в некоторых
случаях заполнены дорогими пломбами, которые могла себе позволить дочь моей бабушки,

и о которых я недостаточно заботилась и которые недостаточно ценила, когда забота о них стала моей обязанностью.
Я знаю, насколько шаткими могут быть зубы,
когда жизнь их не удерживает или когда жизненная сила
угасает, когда плоть обвисает. Я находила так много челюстей тюленей,

челюстей дельфинов, челюстей морских свиней на пляже, в дюнах, и
независимо от того, кладу ли я что-нибудь в карман или нет, я всегда шевелю их
в их рваных гнездах, считаю бугорки, касаюсь каждого кончика, что
говорит мне не о том, что они говорили, а о том, кем они были как вид.

Как есть. Привет, ребята! Такие милые, такие жаждущие увидеть даже наши паршивые, эгоистичные
подростковые «я». Внутри моего рта много неприличного, но я умею закрывать губы.
Зубы на моем запястье от моей бабушки могут быть
хрупкими. Я не знаю и не узнаю, пока не попытаюсь их сломать.

Она была такой жизнерадостной силой. Она была такой жизнерадостной
силой. Мне страшно натягивать браслет на косточку
запястья, растягивать старую резинку, потому что я уже потеряла
так много радости в жизни, и это полностью моя вина. Мне казалось,

она всегда была полна заботы. Зубы болтаются
на моем запястье. Однажды кто-то прикоснулся пальцем к маленькому
выступу, который никто не замечает под последним суставом моей руки, и
поэтому я купила другой браслет, который касается меня

там, где она меня касалась, с той же деликатной точностью.
Я почти никогда не ношу другой браслет, с зубами, которые
на самом деле маленькие квадратики, как леденцы от боли в горле, и
разве у меня никогда не болело горло? Привет, ребята! Ее руки махали,

как будто она направляла самолет к воротам. То, как
она любила всех, кто ее видел. Действительно. Всех.

THE TEETH ON MY WRIST
Elizabeth Bradfield

I wear my grandmother’s teeth on my wrist. She mostly 
used her teeth for smiling. Hi gang! Big and open, her whole
arm scribing overhead in joy as we approached. Seems 
almost caricature, but it was real. She was real. I miss her. I don’t

know how she stayed, after all her losses, so cheerful, alone. 
Decades alone, widowed young, alone by choice
in her bed. The teeth I wear are not from her mouth, but 
from a jaw older maybe even than humans: walrus, fossilized,

bought before I was born that time she and her husband
flew a small plane they could borrow cheap, thanks to 
his job at Boeing—details, details, the small gold chain
that double-checks the bracelet’s clasp, how much security

the details give us—to Alaska. My goodness, the romance, 
the time, their lucky, white, poor and upwardly mobile, just-
post-depression, educated selves. Those teeth of hers 
I wear are not recently of ocean or ice, and absolutely not

of this new ocean, this new thin ice, but dug from earth 
and browned by earth, the rest of their original life gone. The 
nerves and blood, the soft gums, the sensitive, broad
mystacial pad and its seeking whiskers. My grandmother

wasn’t like a fossil, which is what some people get called 
when they get old. In the care home where she lived 
for a few years or months (time blurs), they said her smile hid 
her decline. I think again about the pass politeness, rote

manners, can give—their grace or shroud. Inside my mouth, 
all my teeth sit still in their sockets, minus little bits which, in some 
cases, are filled with expensive compounds my grandmother’s
daughter could afford and which I did not tend or value

enough when their care became mine. I know how loose 
teeth can be when a life hasn’t held them or when life’s flush 
fades, when the flesh sags off. I’ve found so many seal jaws, 
dolphin jaws, porpoise jaws on the beach, in dunes, and,

whether I pocket anything or not, I always wiggle them 
in their ragged sockets, count the cusps, touch each point, which 
tells me not what they said but who, as a species, they were. 
Are. Hi, gang! So sweet, so eager to see even our shitty, selfish

teenage selves. Inside my mouth, there’s a whole lot 
of impolite, but I know how to close my lips around it. 
The teeth on my wrist from my grandmother might 
be fragile. I don’t know and can’t unless I try to break

them. She was such a joyous force. She was such a joyous 
force. It makes me afraid to pull the bracelet over the knob 
of my wrist, to stretch the old elastic, because I have lost 
so much joy already, which is entirely my fault. She seemed,

to me, to always be vibrant with care. The teeth are loose 
on my wrist. Once, someone put her finger on the small 
spur no one notices below the last knuckle of my hand and 
that is why I bought a different bracelet that touches me

where she touched me, with the same, delicate precision. 
I hardly ever wear the other bracelet, the teeth, which 
are really little squares, like lozenges to ease a throat, and
haven’t I been sore-voiced? Hey, gang! Her arms waving

like she was guiding a plane to the gate. The way 
she would love whoever saw her. Really. Whoever.


Copyright © 2026 by Elizabeth Bradfield. Originally published in Poem-a-Day on January 20, 2026, by the Academy of American Poets.

«Это стихотворение, собственно, началось с того, что сейчас является его названием. Эта фраза внезапно пришла мне в голову, и она сразу же рассмешила меня своей странностью. У кого есть зубы на запястье? Откуда взялась эта фраза? Я понятия не имела, но мне захотелось поразмышлять над ней, посмотреть, куда она меня приведет. Меня также вообще интересуют моменты в стихах, которые заставляют меня заявить о своей расовой принадлежности и социальном классе, так же как многие требуют от меня заявить о своей сексуальности, поэтому я стараюсь быть внимательной к тому, когда это может проявиться в стихотворении».
— Элизабет Брэдфилд

Элизабет Брэдфилд — лесбийская поэтесса и автор шести сборников стихов, последний из которых, SOFAR: Poems, вышел в издательстве Persea Books в 2025 году. За свою первую книгу, Interpretive Work (Arktoi Books, 2008), она получила премию Одре Лорд за лесбийскую поэзию. Среди других её наград — стипендия Уоллеса Стегнера и грант Совета по культуре штата Массачусетс для творческих личностей. Писательница и натуралист, Брэдфилд живёт в Труро, штат Массачусетс, на земле племени вампаноаг.