Сатанинское танго в вечности Ласло Краснохоркаи

«То, что нам видится позади, то, скорее, ещё впереди», — печально восклицает один из главных персонажей романа «Сатанинское танго» венгерского писателя Ласло Краснохоркаи. Ядрёная смесь ассоциаций при прочтении Краснохоркаи неизбежна — от потусторонности Майринка до иррациональной обречённости Беккета, не мешает при этом оставаться его роману весьма самобытным, с постмодернистской яркостью ломающим стены сознания и склеивающим липкую реальность кусками желтеющего скотча.
Бесспорно, основой для такой самобытности служит и эпоха, время, в которое роман был написан. Вторая половина восьмидесятых годов. Венгрия идёт рука об руку с Австрией, потом начинает угадывать почти каждое действие СССР, но ближе к развалу Союза, ближе к девяностым годам всем стало не до венгров, и они остались один на один с собой и с весьма тяжёлой участью упадка. Ибо принимать решения они уже разучились, и кризис склизкой поступью довольно быстро втянул их в болото невозврата. «Прожитые годы, оказывается, так незначительны на фоне борьбы за существование, как незаметен дым папиросы в пылающем вагоне поезда».
Основной сюжет предстаёт как иллюзия, самообман. Визуальный язык автора вызывает настолько гнетущие и апокалиптические чувства, что постепенно  приходит  понимание насколько внутренне ты сам умер за прожитую жизнь, ну и насколько ты при этом ещё живой. Краснохоркаи умело выстраивает символическую основу в романе. Бесконечное время организовано как танец по кругу. Двинувшись было вперёд, текст движется вспять и опять приводит героев в исходную точку, возвращаясь по кольцу замыкает его в сатанинском безумии без возможности выхода. Слова, мысли, буквы сливаются в единый нескончаемый поток.
Краснохоркаи сознательно не даёт ни одному из своих персонажей ведущую роль. В каждой главе мир видится сквозь призму отдельно взятого индивида. Посёлок, в котором постоянно льёт уничтожающий всё дождь, превращая в грязь любые помыслы о спасении. Грязь предстаёт самостоятельным персонажем, первичным свойством, началом и концом, из которого всё приходит и уходит. Библейский «прах мы и в прах возвратимся» красной нитью ведёт читателя на протяжении всего повествования к колокольному звону на уже разрушенной колокольне, который опять же предстаёт неким фантомом, выдумкой воспалённого сознания, метрономом, который отсчитывает каждый прожитый день, тревожа, пугая и одновременно принося толику надежды на возможность всё изменить, не сдаться.
«Это ловушка, Петрина. И мы вечно в неё попадаем. Когда нам кажется, что мы вырываемся на свободу, мы всего-навсего поправляем замки на цепях».
Читая роман, меня ни на секунду не покидала мысль о том, что в каком бы году ни писалось, ни говорилось о распаде человека и упадке общества в целом, упадке города, деревни, в которых это самое общество живёт, эта тема остается актуальной и горькой по сей день и как  двадцать и тридцать лет назад.Жизнь,планы также рушатся, мечты разбиваются, люди всё также верят в некое чудо, которое никогда не произойдёт,в пастыря, который точно придёт и поведёт всех за собой в райский Ханаан. Это с одной стороны. С другой стороны параллельно идёт понимание, что ни верить, ни надеяться уже не на что. Спасения, как и свободы (мнимой), попросту не существует, а значит, делать что-то для того, чтобы вытащить себя из склизкой паутины безнадёжности не нужно. Позорный, легкомысленный путь трусов и лжецов опоясывает. А когда становится совсем невмоготу от невозможности даже дышать, то поколотить ребёнка дома или нагадить соседу — всё дело, а значит, дальше можно успокоиться и вновь заснуть в собственном невежестве. Так жили, живём и будем жить, пока этот гипнотический ритм танго позволяет балансировать над пропастью между добром и злом в тщетных попытках жонглировать булавами человека и сверхчеловека. Лентой Мебиуса пролегает жизнь наша в бесконечных повторениях уроков, которые человечеству не дано в своей фатальности усвоить. А поскольку любой грех — это покушение прежде всего на самих себя, то так и тянется эта порука в вечности шестистишаговой дробью одинакового для всех конца.