История о том, а горят ли рукописи на самом деле?

« — Простите, не поверю, — ответил Воланд, — этого быть не может, рукописи не горят. — Он повернулся к Бегемоту и сказал: — Ну-ка, Бегемот, дай сюда роман.
Кот моментально вскочил со стула, и все увидели, что он сидел на толстой пачке рукописей. Верхний экземпляр кот с поклоном подал Воланду. Маргарита задрожала и закричала, волнуясь вновь до слез: — Вот она, рукопись! Вот она! Она кинулась к Воланду и восхищённо добавила:
— Всесилен! Всесилен!»
М.А Булгаков, « Мастер и Маргарита»

На исходе дня пятницы января 202* года мужчина средних лет сидел у горящего камина и жёг свои неопубликованные рукописи. Внезапно (как это всегда и происходит) резко запахло серой, ну или горящими волосами, и в клубе дыма перед сидевшим в кресле человеком возникла некая фигура...

...Фигура была в чём-то между бухгалтером и фокусником: в одной руке она держала блокнот с гравировкой «Учёт душ», а в другой — трость, из которой вылетали искры при каждом движении. На голове — цилиндр, слегка подгоревший с одного края.
— Добрый вечер, — произнесла фигура, голосом, в котором одновременно звучали и вежливость, и лёгкая насмешка. — Или, быть может, не такой уж и добрый, судя по тому, как вы обращаетесь с плодами своего вдохновения.
Мужчина, не отрывая взгляда от языков пламени, пробормотал:
— Если бы вы их читали, вы бы тоже их сожгли.
— О, я читал, — фигура уселась прямо в воздухе, как будто там был невидимый пуф.
— Особенно понравился рассказ про старушку, которая обменяла свою душу на возможность печь идеальные пирожки. Очень трогательно. И с изюминкой.

Мужчина нахмурился:
— Кто вы такой?
— Ах, простите, — фигура приподняла цилиндр, из которого вылетела пара летучих мышей.
— Я — представитель отдела душевного баланса. Можно звать меня... Пантелеймон. Или просто Пан. Я пришёл обсудить вашу душу. Она, знаете ли, на перепутье.
— Моя душа? — переспросил мужчина, отставляя в сторону последнюю рукопись. — А что с ней?
— Она, как и ваши рассказы, полна сомнений, иронии и... потенциальной ценности. Мы в Управлении решили, что пора предложить вам выбор. Классика жанра: добро, зло, или... — он сделал паузу, — литературная слава.
— А это третий путь?
— Конечно. Самый скользкий. Но и самый прибыльный. Вы станете известным писателем, ваши книги будут цитировать, экранизировать, даже школьники будут страдать над вашими метафорами. Но... — Пан щёлкнул пальцами, и в воздухе возник контракт, пахнущий типографской краской и гвоздикой, — вы будете писать только то, что продаётся. Ни капли истины. Ни грамма души.
Мужчина задумался. Камин потрескивал, как будто подслушивал.
— А если я выберу добро?
— Тогда вы станете библиотекарем в маленьком монастыре в Альпах. Тишина, книги, чай с мёдом. Душа — как новенькая. Но никто никогда не узнает, что вы писали.
— А зло?
— Вы станете литературным критиком. — Пан усмехнулся. — Вечная язвительность, власть над чужими судьбами, и полное отсутствие вдохновения. Душа, конечно, в залоге.

Мужчина встал, подошёл к камину, взял последнюю рукопись, уже обугленную по краям, и бросил её обратно в огонь:
— А если я выберу... ничего?

Пан прищурился:
— Тогда ты останешься здесь. Навеки. Между строк. Между добром и злом. Вечно переписывая один и тот же рассказ, надеясь, что в этот раз он получится лучше.
Мужчина сел обратно в кресло, взял перо и бумагу.
— Тогда я выбираю это. Потому что только между строк и рождается что-то настоящее.
Пан вздохнул, пожал плечами и исчез в облаке дыма, пахнущего кофе и пыльными страницами.

А мужчина начал писать. На этот раз — не для славы, не для спасения, и не из отчаяния. А просто потому, что не мог иначе. Перо скрипело по бумаге, как будто само знало, что писать. Мужчина не замечал, как за окном сгущается ночь, как догорают последние угли в камине, как перестаёт капать дождь и за окном начали падать снежинки... Он писал — о странной фигуре в цилиндре, о выборе, который отнюдь  не был выбором, и о том, как трудно сохранить душу, когда она тоньше листа пергамента.

Но стоило ему поставить последнюю точку, как комната дрогнула. Не от землетрясения — от смысла. Слово, написанное с особым нажимом, словно прорезало ткань реальности. В воздухе снова запахло серой, но на этот раз — с примесью лаванды и корицы.
— Ты выбрал написание между строк, — раздался голос Пана, но теперь он звучал иначе. Мягче. Почти... с уважением.
 — Это редкий выбор. Обычно все хватаются за славу или бегут в монастырь.

Мужчина поднял голову. Пан стоял у окна, но теперь его цилиндр был украшен пером, а блокнот сменился на старинную печатную машинку, которую он держал под мышкой.
— Ты ведь не просто писатель, — продолжал он. — Ты — хроникёр. А значит, твоя душа не подлежит ни продаже, ни спасению. Она... в процессе.
— В каком смысле? — осторожно спросил мужчина.
— В смысле, что теперь ты пишешь не только для себя. Ты стал частью Архива. — Пан щёлкнул пальцами, и в воздухе возникла полка, уставленная книгами. На корешках — имена, одни знакомые, другие забытые.
— Это библиотека тех, кто выбрал путь между строк. Мы называем их «Собирателями смысла».
— И что теперь?
— Теперь ты можешь писать, сколько хочешь. Но знай: каждое твоё слово будет влиять на чью-то душу. Иногда — исцелять. Иногда — искушать. Иногда — просто напоминать, что человек всё ещё чувствует.

Мужчина кивнул. Он не знал, радоваться ли, бояться или просто продолжать. Но рука сама потянулась к новому листу.
Пан уже собирался исчезнуть, но вдруг обернулся:
— Ах да. Если когда-нибудь устанешь — просто напиши слово «конец» трижды. Мы поймём.
И с этими словами он растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий аромат чернил и старой бумаги.

А мужчина писал, писал продолжение истории. И в каждом его рассказе теперь жила тень Пана, отблеск камина и шепот тех, кто тоже выбрал путь между строк.

О! Это была очень интересная история с привкусом пепла и чернил, с нотками забытого выбора и тихого сожаления. Пан расскажет её сам — не спеша, с лёгкой усмешкой, как будто вспоминает старую шутку, в которой он сам оказался жертвой.

«До того, как я стал Паном» (рассказ от первого лица)
Меня звали иначе. Имя моё было коротким, простым, почти прозрачным — как черновик, который никто не собирался перечитывать. Я был писцом в архиве, где хранились не книги, а намерения. Да-да, именно они. Мы записывали не то, что люди делали, а то, что хотели сделать. Все их «а что если», «а вдруг», «а может быть». Миллионы страниц, исписанных мечтами, страхами, соблазнами.

Я был хорош в этом деле, весьма хорош. Мои перья не ломались, чернила не заканчивались, а строки ложились ровно, будто сами знали, куда им течь. Моему почерку позавидовали бы самые знаменитые каллиграфы. Я не задавал вопросов. До одного дня. Это был обычный вечер. В архиве пахло пылью, корицей и лёгкой тоской. Я записывал намерение одного поэта — он хотел украсть чужую строчку и выдать за свою. Мелочь. Мы такое записывали тысячами. Но вдруг я остановился. Почему-то мне стало интересно: а что, если бы он не украл, а придумал сам?
Я взял новый лист и записал альтернативу. Нарушил правило. Впервые.

На следующее утро меня вызвали в Отдел Баланса. Там сидели трое: один в белом, другой в чёрном, третий — в сером, как недописанная мысль. Они не кричали. Просто предложили выбор.
— Ты хочешь не только фиксировать, но и влиять, — сказал тот, что в сером. — Это опасно. Но... любопытно.
Я выбрал. Не добро. Не зло. А возможность быть между. Стать тем, кто не судит, но предлагает. Не карает, но искушает. Не спасает, но напоминает.

Так я стал Паном. Представителем отдела душевного баланса. Моё имя исчезло, как чернила на солнце. Осталась только роль. И цилиндр, который я спер у одного фокусника, когда тот пытался продать душу за аплодисменты.

Теперь я появляюсь там, где кто-то сжигает рукописи, сомневается в себе или стоит на пороге выбора. Я не уговариваю. Я просто показываю, что выбор есть.
И знаешь, иногда, когда особенно тихо, я всё ещё слышу шелест страниц в том архиве. И думаю: а что, если бы я остался писцом?
Но потом кто-то пишет рассказ. Или стихи. Или просто записку, спрятанную в ящик стола. И я улыбаюсь. Потому что между строк — всё ещё живёт смысл.

Альтернатива №7421: «Письмо, которое не было отправлено» (из архива Пана, восстановлено по памяти)

Изначальное намерение:
«Сжечь письмо, написанное в порыве слабости, чтобы никто никогда не узнал, что я всё ещё люблю её.»

Альтернатива, вписанная Паном:
«Оставить письмо в ящике. Не отправлять. Не сжигать. Просто позволить ему просто быть.»

Письмо лежало в нижнем ящике стола, между старой тетрадью с рецептами и сломанной ручкой. Бумага пожелтела, чернила чуть расплылись от времени — или от слёз, кто знает. Он написал его в ту ночь, когда впервые за много лет позволил себе быть честным. Не перед ней. Перед собой.

Он собирался сжечь его. Даже спички приготовил. Но рука дрогнула. И он подумал: а что, если не сжигать? Не отправлять, не перечитывать, не прятать под подушку. Просто оставить. Пусть будет.

Прошло много лет. Он переехал, сменил мебель, даже имя — в каком-то смысле. Но ящик с письмом остался. Он не открывал его. Не нужно было. Сам факт его существования — как тихий маяк в тумане — напоминал: ты был жив. Ты чувствовал. Ты любил.

И однажды, когда его племянница разбирала старые вещи, она нашла письмо. Прочитала. И написала рассказ. О человеке, который не сжёг своё чувство. О том, как иногда важно не действовать, а просто оставить.

Рассказ стал популярным. Люди плакали, читая его. Кто-то не отправил гневное сообщение. Кто-то решился позвонить. Кто-то просто сел и написал письмо, которое никогда не собирался отправлять.

А Пан, сидя в своём архиве, улыбался. Потому что однажды он вписал альтернативу. И она проросла.

Эпилог: «Записки с краю ящика» (от лица того самого писателя, с лёгкой усмешкой и запахом кофе)

Знаете, я ведь тогда действительно собирался всё сжечь. И рукописи, и письма, и даже пару неоплаченных счетов — чтобы уж одним махом. Но, как назло, спички отсырели. Или, может, это Пан их подменил. Он ведь такой — любит драматические входы и мелкие пакости.

С тех пор прошло много лет. Я стал... ну, не то чтобы знаменит, но в узких кругах меня цитируют. Особенно в тех кругах, где любят фразу: «Не отправляй — оставь». Даже кружки с ней начали печатать. А я каждый раз, когда вижу такую, думаю: если бы вы знали, как я тогда дрожал, оставляя то письмо в ящике.
Иногда мне кажется, что Пан всё ещё рядом. То чернила исчезнут с экрана, то кофе вдруг пахнет серой. А однажды я нашёл в своей книге закладку, которой точно не было — с надписью: «Ты всё ещё между строк».

Ну что ж. Пусть так. Между строк — уютно. Там можно быть честным, не слишком серьёзным и слегка волшебным. А если вдруг снова придётся выбирать — между славой, монастырём и критикой — я, пожалуй, снова выберу ящик. И письмо. И спички, которые не загораются знаете почему?
Потому -  что иногда лучше не сжигать. А просто подождать. Вдруг кто-то найдёт. И напишет рассказ, или любовное послание, ну или же...
... Эпилог