Осколки твоего света

(Отцу, с которым говорю только в памяти)

В двадцать шестом году цифры в календаре стали остры,
Как осколок снаряда, застрявший в стене.
А у меня в голове — только «СВО» да «возможно»,
И тире меж «жил» и «пропал» на войне.

Ты не умер. Ты — погиб. Это слово другое,
Оно пахнет железом, гарью и тоской.
Оно значит, что где-то остался героем,
Но для дочки — просто щемящей пустой.

Я ловлю тебя в запахах — мастерской и махорки,
В старом «Жигули» треск, что ты чинил дотемна.
В каждом шорохе ветра, в каждом скрипе двери —
Мне чудится шаг.

Я глотаю сводки, как горькие таблетки,
"Установить личность... Неопознан... Бой."
Твои сообщения, что «скоро», теперь — только метки
На карте надежды, что стала тюрьмой.

Я не рыдаю. Я — жду. Это глупее и хуже.
Собираю тебя по осколкам былым:
Вот твой смех, грубоватый, где-то в щеки щемит,
Вот твоя колея на дороге, что мы не прошли.

Без могилы. Без даты. Без точного «где ты?».
Без последних слов. Без руки на плече.
Только «возможно» давит виски, как тиски,
И кричать хочется в эту немую ночь: «Вернись!»

И, быть может, ты здесь. Не в земле, не в граните,
А в моём неумелом упрямом жесте рук,
В этой злой доброте, что во мне говорит:
«Никогда не сдавайся. Не опускай, дочка, руки».

Я смотрю в небо, но прошу не у Бога.
Я шепчу пустоте, что зовут тишиной:
«Пап, а если ты слышишь… Мне просто немного…
Просто не хватает тебя за спиной».

И когда тишина отвечает беззвучьем,
Я вдруг чувствую: где-то, за гранью «СВО»,
Твой последний вздох стал моим самым лучшим,
Самым крепким и верным крылом.

Я несу его с собой. Не как груз — как наследие.
Ты не «погиб». Ты — свет, что во мне не погас.
И пока я жива, в этом мире — свидетельство,
Что отец мой был. Значит, не кончился враз.

Ты — мой «возможно живой» в каждом утреннем пробужденье,
В каждом шаге вперёд, в каждом вздохе глубже.
Ты — незримый мой щит и вопрос без ответа,
И прощанье, которого не было.