Я всегда твердил, что судьба игра

Поднимается занавес: на сцене, увы, дуэль.
На секунданте - коричневая шинель.
И кто-то падает в снег, говоря "Ужель".
Но никто не попадает в цель.

Она сидит у окна, завернувшись в шаль.
Пока существует взгляд, существует даль.
Всю комнату заполонил рояль.
Входит доктор и говорит: "Как жаль..."

Метель за окном похожа на вермишель.
Холодно, и задувает в щель.
Неподвижное тело. Неприбранная постель.
Она трясет его за плечи с криком: "Мишель! Мишель,

Проснитесь! Прошло двести лет!
Не столь важно даже, что двести!
Важно, что ваша роль сыграна!
Костюмы изгрызла моль!"
Мишель улыбается и, превозмогая боль,

Рукою делает к публике, как бы прося взаймы:
"Если бы не театр, никто бы не знал, что мы
существовали! И наоборот!" Из тьмы
зала в ответ раздается сдержанное "хмы-хмы".

Бродский


...вот он - во всей своей красе и великолепии - стих!
Он полное воплощение атрибутов, исчадия царства Снежной Королевы: холода и отстранённости, великолепия переливов оттенков сталактитов и сталагмитов, желчных ухмылок троллей и наводящих, сверлящую мозг, тоску, в бессильных попытках сложить из отдельных прозрачных пластин сакральное слово - ВЕЧНОСТЬ!

В этой многомерности и легко расшифровываемых аллюзиях, спрессовались эры и эпохи, осознание бесцельности бытия, как способа самоутверждения, явственный привкус горечи сократовской цикуты и злорадная и циничная сатанинская ухмылка. 

Вчитываясь и вдумываясь в смыслы этого стиха, отчётливо осознаёшь насколько далеко и необратимо ушёл Бродский от милой баллады о маленьком буксире (единственной, кстати, вещи, напечатанной в СССР до изгнания Бродского в 1972 году в детском журнале "Костёр"), от плывущего в необъяснимой тоске "кораблика из Александровского сада, на розу жёлтую похожего", от упрямо, но прямолинейно и незатейливо шагающих за горизонты пилигримов.

Всё это уже позади, пройденные этапы, а ныне, он, пристально всматриваясь в окуляр через мастерски отшлифованное левенгуковское стекло, одновременно видит и микро и макромир со всеми его нелепицами, пошлостью и уродством и с безжалостью патологоанатома , фиксирует увиденное в своём поэтическом протоколе.

И это финальное, вульгарное "хмы-хмы", не оставляет ни единого шанса на то, что этот "покойник" вдруг каким-нибудь волшебным образом, подобно библейскому Лазарю - оживёт.

По театру Бродского уже ощутимо разносится запах тлена...