У камня

­Я снова присяду у этого камня, на склоне короткого дня. Моя шестиструнная спутница, милая, ты мне, как и прежде, верна. Оружие моё — слово, а доспехи мои — пыль дорог. Я выбрала путь. Я — ветер в горах, и по жизни я одинок.

Проткну слова-бусины медью струны, нарушая покой тишины. Пусть в сердце твоём отзовётся рассвет, как будто его так ждал ты. Не спрашивай, что на душе у меня — в ладони моей лунный блик, исчезнет, едва ли сожму я кулак, оборвётся хрупкая нить.

И спою я о битве, о воинах павших, но латы не ведают страх. О несчастной любви: дева в поле любимого сеет по ветру прах. О жажде костра, что сжигает сестру на погосте в безумной толпе. И спою я о доме, родной стороне, и, конечно, мой друг, о тебе.

А может, мне спеть о дожде ледяном, что смывает с души печаль? Иль о том, как пронзает тёплую плоть клинка звенящая сталь? Не ищи же подсказок в моих рукавах — там лишь след от засохшей смолы, да два-три аккорда, что сбились с пути и застряли меж пальцев моих.

Мой костёр — горстка веток, трещащих в ночи, скребущихся в горле огнём. Моя правда скучает в дорожном мешке за моим уставшим плечом. Я запомнила запах всех переправ, вкус солёных озёр на губах, и карту, где реки не прямо, а вспять текут, чтобы встретить тебя.

Так о чём же мне петь, шестиструнная спутница, здесь, у границы дня? Слово — оружие, выну из ножен, ведь оно не несёт вреда. Может, спеть мне о чуде, что спит, как младенец, в глубине молчаливой скалы, о ветрах, что, блуждая в далёких морях, на шхунах вяжут узлы?

Но мой голос — не крик, он — для тех, кто поймёт, кому это нужно внутри. Для тех, кто в толпе свою битву ведёт, чтоб в ней оставаться живым. Я просто пою, создавая миры, и горечь любви вдохнув, чтоб слушатель мой, забыв про пиры, прочувствовал весь мой путь.

И когда отзвучит последний куплет, зазвенит тишина в тишине, грязь и пепел смахну с надежд и одежд и поправлю ремень на плече.
Куда мы пойдём? Вон туда, за хребет, где туман уже пьёт облака.  Ведь мой путь — это шов между призрачных гор, что прошила мне жизни игла.