Сальдо

Ты, чей вечер начинается с текстового редактора. Здесь вообще начинается всё, что вокруг; так оно становится тем, что есть. Он начинается и живёт за компьютером. Воздушные рейды мороза, просто крыши, мосты и рельсы, но нелегко вскрыть инерцию взгляда, которому каменная плантация кажется малопроизводительной. Но: цикличность похожа на маятник, амплитуда которого здесь достаточна, – такова, что алхимией заданного движения, почти одного и того же, постепенно создаются различные цвета & оттенки, создающие само различие. Лёгкий выдох.

Пока что их слишком мало, чтобы начать тонуть; имеем стабильную и разборчивую палитру, где ничто не превышает и не присваивает церемонию. Её плавное величественное раскрытие уподобляется раскрытию цельного чайного листа, достигаемому многократным проливом, а её процесс подобен белому пару, поднимающемуся над слегка гудящей гладью вполне горячей воды; так необозримое действие большой длительности соответствует образам неразличимо конкретных частиц, анкерованных «здесь», из которых складывается его динамика.

Не таким вспоминается летний вечер былого, переходящий в ночь: ступени, по которым вуалями стелется и стекает безымянный лунный свет; там сижу и я, имея лицо в простоте предельного присутствия. В руке дымится Marlboro, рядом стоит маленькая прозрачная чашка и большая колба зелёного чая. Я знаю только делание: работа малоэффективна; чуть более – перекуры, впрочем всё же едва; совершенно нет, когда воспаляются зыбкие атомы тишины, мутируя в дрожь тревоги. А всё же «тогда» – иным сейчас.

В офисе, переписывая написанное (и потерявшееся) в далёкой комнате, где время отыграло и разошлось, закрыв банк сквозным пролётом нуля. Так начинается другой вечер – единственный. Ни внутри, ни вовне: мало. Прозрачно и мутно на мелководье. И где теперь, на самом деле, нет никакой нужды делать выбор, но чьим он станет, ведь только смотреть и ждать того, что и так уже происходит (как если бы всё не упиралось в это ожидание). Однако есть свобода не искать блеска при чтении донных знаков. И она всегда звучит как нечто свежее и новое, даже если ты в очередной раз выкрал камни её описаний у своей немоты.

Процесс же – всегда иное. И, видимо, каждый раз безначален. Но даже в этом его едва ли можно определить. В разовом приближении («в действительности», как этого могло бы показаться на тот момент) он – расходящееся троение сгущающейся воронки, мгновенно утрачиваемой в зов безразмерной точки при появлении ясного наблюдателя: мягкий сланцевый гель в повороте глаза.

Но действительность симптоматична, она отслаивается и, растворяясь, становится воздухом всего мира, о вращении которого на данный момент можно точно сказать лишь то, что оно ни смущает, ни терзает, что ни в малейшей степени, при этом, впрочем, всегда оставляя некий ненулевой остаток малейшей степени, существенность присутствия которой остаётся осязаемой даже после несомненного погружения в беспредметность сна.

Ведь и пыль на дне колбы, следы лужения, и вторичные продукты сгорания, взаимодействие материалов с воздухом, погрешности всех уклонов вследствие оседания глубоких страт грунта, – опасная, дикая увлекательная игра: таинственное свечение биржевых котировок, безоглядно циркулирующих по слепым артериям. Вечно пасмурно или долго высыхает (долго не высыхает) асфальт после летнего ливня в зоне рискованного строительства – в центре, но в отдалении, на великолепном холодном склоне, – куда действительно не так уж легко добраться (попасть внутрь ещё сложнее, ходы тенисты; выбраться невозможно).

Но и не то же, но и не это тоже – в диспуте становления, как в еле слышном мерцании электронной почты, равно как в большой работе дизельного двигателя; в неподвижности холма вдалеке, которую делаешь сам – с радостным успехом, и потому с развитием ночи сокращаются перекуры, а напитки, уподобляясь процессу, обретают беспрецедентную прозрачность и начинают остывать чрезмерно быстро. Офис тщателен новой тишиной, очерчивающей вещи, они разбросаны и молчат уплотнением пунктуации, в неподвижном огне которой тонет различие между всеми «между».

Следовые количества котинина на стенках зрения обрамляют собранность тёмных лет, и этих количеств пока достаточно (скоро его не останется вообще). Шелест пепла в сплошном вращении, безотчётный, опустошая полый горячий страх до самого дна зрачка, то есть как повезёт, – и в этой оставленности высчитывая неизъяснимое сальдо внутренней индустрии.

Нет никакой нужды или обязательства в том, чтобы иметь заботу о том, чтобы пытаться сообщить пространству офисных и складских помещений проясняющую сознание радость риска, – если апрель, если всё только начинается (всё начнётся). Однако кто я здесь? Сердце. И это полный откат времени – тут же прямо перед глазами вспять: совершенный перечень всех безупречных дней, в развороте представленный одномоментно весь.
 
18-19 января, 2026 год