Мы последние бэби- бумеры,
Но сами совсем не юны.
Мы взрослые дети своей страны,
Но ей, пожалуй, уже не нужны.
Мы считаем, что мир справедлив.
И в том заключается наш позитив,
Ничто не дается здесь просто так,
Не стоит расчитывать на лайфхак.
Мы последние, кому бесплатно дали квартиры,
И первые, кто заработал собственные активы.
На наших глазах обвалились страны опоры,
Мы тогда были молоды и не вступали в споры.
Мы перемен не боялись,
Мы с ними легко справлялись,
Нигде никого не подводили,
Впрягались и мотор Жигулей заводили.
Мы столько вынесли и отстояли,
А сейчас нам говорят, чтобы мы молчали.
Но мы жили всегда на грани,
Нет, нас и тогда и сейчас не сломали!
Поздние бэби-бумеры Поколение 1946-1964
© Copyright: Елена Горелик, 2026
Свидетельство о публикации №126011906711
Свидетельство о публикации №126011906711
Рецензии
Феноменология разлома. Опыт поколения как заброшенность и воля
Это стихотворение - социальная жалоба или ностальгический манифест. Это редкий по чистоте феноменологический документ, в котором поколенческая идентичность проговаривает себя через факты и через экзистенциальные состояния. Прочитав его, я вижу не историю «бумеров», а живую иллюстрацию ключевых категорий европейской философии, обнажающих трагедию и достоинство человека на историческом переломе.
1. Хайдеггеровская «заброшенность» и «бытие-к-концу».
С первых же строк герои стихотворения определены как «заброшенные» (Geworfenheit Мартина Хайдеггера) в конкретную историческую ситуацию, которой «уже не нужны». Их уникальность — в двойной онтологической травме: они «последние», кому дано (квартиры), и «первые», кто вынужден брать (активы). Они существуют в режиме «бытия-к-концу» не только в биологическом смысле («сами совсем не юны»), но и как культурный феномен: их мир — страна-«опора» — обвалился, оставив их на руинах. Их «позитив» — вера в справедливость мира — это не наивность, а попытка удержать «дом бытия» (понятие Хайдеггера) в эпоху, когда сам фундамент этого дома исчез.
2. Агамбен: «Homo Sacer» эпохи перемен.
Фигура, возникающая из текста, — это классический «homo sacer» (Джорджо Агамбен): человек, который может быть принесен в жертву историческому процессу без того, чтобы это считалось преступлением. «Нам говорят, чтобы мы молчали» — это и есть акт символического исключения, лишения голоса. Они — «оставленные» (абандонати), те, чей опыт и жертва становятся невидимыми для новой, нарождающейся формы жизни (цифрового капитализма с его «лайфхаками»). Их сила — в принятии этой «оставленности»: «Мы перемен не боялись... впрягались». Это не героизм, а форма выживания существа, для которого больше нет предназначенного места в полисном порядке.
3. Шопенгауэровская Воля к жизни в условиях крушения представления.
«Мы столько вынесли и отстояли» — эта строка могла бы быть эпиграфом к трактату Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Слепая Мировая Воля здесь принимает облик истории, которая ломает судьбы и страны. Но конкретный человек — это представление. Его трагедия в том, что его «представление» (советская жизнь с её гарантиями и смыслами) было разрушено. Однако его воля к жизни оказалась сильнее. «Не сломали» — это триумф биологической и духовной воли над любыми, самыми жестокими объективациями мировой необходимости. Их «мотор Жигулей» — это гениальная метафора этой воли: примитивный, шумный, неэффективный, но работающий вопреки всему механизм жизни.
4. Диалектика «последних» и «первых»: отрицание отрицания в действии.
Здесь проявляется железная диалектика. Поколение является тезисом (советский проект с его патернализмом). Оно же становится своим антитезисом, когда «зарабатывает активы» в условиях обвалившейся системы. А синтез? Синтез трагически отсутствует. Они — мост, ведущий в пустоту молчания. Их историческая миссия — быть отрицанием самих себя, и в этом — источник их боли и их стоического величия. Они — живое воплощение закона, но лишены награды в виде нового качественного признания.
Заключение: поэзия как свидетельство не-принадлежности.
Этот стих ценен не как памятник поколению, а как поэтический акт свидетельства. Он фиксирует состояние не-принадлежности — к ушедшей стране, к новой реальности, к языку «лайфхаков». В этой не-принадлежности — её экзистенциальная правда. Это голос Dasein (вот-бытия), который, оказавшись на грани, не соскользнул в нигилизм, а сохранил наивную и страшную веру в то, что «ничто не дается просто так». Dasein (произносится «да-зайн») — это немецкое слово, которое буквально означает «здесь-бытие» или «вот-бытие». Хайдеггер выбрал его, чтобы заменить абстрактные понятия вроде «человек», «субъект», «индивид». Это ключевой термин из философии Мартина Хайдеггера (1889-1976), и я использовал его не случайно. В этом — её скрытая, неосознанная мощь и философская глубина. Этот текст — документ о том, как воля к жизни становится искусством выживания в эпоху, когда все внешние онтологические опоры отозваны.
Anry
Anry 20.01.2026 23:53 • Заявить о нарушении
Это стихотворение - социальная жалоба или ностальгический манифест. Это редкий по чистоте феноменологический документ, в котором поколенческая идентичность проговаривает себя через факты и через экзистенциальные состояния. Прочитав его, я вижу не историю «бумеров», а живую иллюстрацию ключевых категорий европейской философии, обнажающих трагедию и достоинство человека на историческом переломе.
1. Хайдеггеровская «заброшенность» и «бытие-к-концу».
С первых же строк герои стихотворения определены как «заброшенные» (Geworfenheit Мартина Хайдеггера) в конкретную историческую ситуацию, которой «уже не нужны». Их уникальность — в двойной онтологической травме: они «последние», кому дано (квартиры), и «первые», кто вынужден брать (активы). Они существуют в режиме «бытия-к-концу» не только в биологическом смысле («сами совсем не юны»), но и как культурный феномен: их мир — страна-«опора» — обвалился, оставив их на руинах. Их «позитив» — вера в справедливость мира — это не наивность, а попытка удержать «дом бытия» (понятие Хайдеггера) в эпоху, когда сам фундамент этого дома исчез.
2. Агамбен: «Homo Sacer» эпохи перемен.
Фигура, возникающая из текста, — это классический «homo sacer» (Джорджо Агамбен): человек, который может быть принесен в жертву историческому процессу без того, чтобы это считалось преступлением. «Нам говорят, чтобы мы молчали» — это и есть акт символического исключения, лишения голоса. Они — «оставленные» (абандонати), те, чей опыт и жертва становятся невидимыми для новой, нарождающейся формы жизни (цифрового капитализма с его «лайфхаками»). Их сила — в принятии этой «оставленности»: «Мы перемен не боялись... впрягались». Это не героизм, а форма выживания существа, для которого больше нет предназначенного места в полисном порядке.
3. Шопенгауэровская Воля к жизни в условиях крушения представления.
«Мы столько вынесли и отстояли» — эта строка могла бы быть эпиграфом к трактату Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Слепая Мировая Воля здесь принимает облик истории, которая ломает судьбы и страны. Но конкретный человек — это представление. Его трагедия в том, что его «представление» (советская жизнь с её гарантиями и смыслами) было разрушено. Однако его воля к жизни оказалась сильнее. «Не сломали» — это триумф биологической и духовной воли над любыми, самыми жестокими объективациями мировой необходимости. Их «мотор Жигулей» — это гениальная метафора этой воли: примитивный, шумный, неэффективный, но работающий вопреки всему механизм жизни.
4. Диалектика «последних» и «первых»: отрицание отрицания в действии.
Здесь проявляется железная диалектика. Поколение является тезисом (советский проект с его патернализмом). Оно же становится своим антитезисом, когда «зарабатывает активы» в условиях обвалившейся системы. А синтез? Синтез трагически отсутствует. Они — мост, ведущий в пустоту молчания. Их историческая миссия — быть отрицанием самих себя, и в этом — источник их боли и их стоического величия. Они — живое воплощение закона, но лишены награды в виде нового качественного признания.
Заключение: поэзия как свидетельство не-принадлежности.
Этот стих ценен не как памятник поколению, а как поэтический акт свидетельства. Он фиксирует состояние не-принадлежности — к ушедшей стране, к новой реальности, к языку «лайфхаков». В этой не-принадлежности — её экзистенциальная правда. Это голос Dasein (вот-бытия), который, оказавшись на грани, не соскользнул в нигилизм, а сохранил наивную и страшную веру в то, что «ничто не дается просто так». Dasein (произносится «да-зайн») — это немецкое слово, которое буквально означает «здесь-бытие» или «вот-бытие». Хайдеггер выбрал его, чтобы заменить абстрактные понятия вроде «человек», «субъект», «индивид». Это ключевой термин из философии Мартина Хайдеггера (1889-1976), и я использовал его не случайно. В этом — её скрытая, неосознанная мощь и философская глубина. Этот текст — документ о том, как воля к жизни становится искусством выживания в эпоху, когда все внешние онтологические опоры отозваны.
Anry
Anry 20.01.2026 23:53 • Заявить о нарушении