Когда они приходят

Вмёрзнув двуногим бессилием
в асфальт. Распластаться абстракцией — триптихом,
И густые мазки не застанут закат.
Полуденное солнце пылает.
Жар топит остатки лиц тех, кто остался.
Тишина — не пошлость, а руки, что смиренно
ждут объятий того, кто может обнять.
Мотор глохнет не в старости, но в неумении и боли.

А змеи накидывают удавки ровно также,
Как их учили отцы-змеи и дедушки-змеи
накидывать удавки ещё задолго до того,
как шея (прилежно помытая с мылом именно для этого)
была рождена на свет.
И каждая шея, с накинутой удавкой,
И даже та, что смогла ловко выскользнуть в подходящий момент,
Решительно пользуется тишиной, случаем, руками,
В отказе оказать честь диалога любой змее
(или просунуть фалангу соседу напротив ровно под удавку).

Бесчеловечен рядом стоящий,
Демонизирован пьяница, во дворе проходящий,
Разрушен оказался пантеон какого-то божества,
Убит сосед сверху и вздернули на потолке
соседа из квартиры под номером 272.

И не осталось никого, кто мог бы объяснить.
Не осталось никого, кто мог бы просунуть хотя бы фалангу.
Не осталось никого, кто не принял бы тишину.
Не осталось никого, кто мог бы говорить за меня. 

И это всегда очень страшно,
когда они приходят за тобой.