Моя любовь - в душе

Моя любовь — в душе, не на устах.
Не всякий взгляд поймёт мой жар живой.
Я свет храню в груди, в своих стихах.
Не жду толпы — люблю, когда с тобой.

Слова дарю, как хлеб, в твою ладонь.
В твоих глазах — безмолвный зов души.
Храню всегда — чтоб в нём не гас огонь.
Пусть смолкнет шум — и нас укроет тишь.

Но сердце помнит песни прошлых лет,
Когда душа хотела петь — в огне.
Теперь мне ближе тихий твой рассвет,
Где наш покой звучит в одной струне.

Зовёт народ — и тянет за собой.
Но я молчу: любви нужна тут тишь.
Я не торгую сердцем и судьбой —
Иначе стих мой станет прахом лишь.

Когда любовь несут на шумный торг,
Она тускнеет, как забытый дар.
И жар любви меняют на восторг,
И в криках дня теряют свет и жар.

Склоняюсь тихо, как родник, к тебе.
Мой дар в стихах горит одним огнём.
Твой след храню я в строчках и в себе —
Во мне пусть свет живёт и дышит днём.

Был миг — я рвался к крику, но угас.
И тихий слог звучал в моей груди.
Я крик без слов вернул заре, склонясь,
И стало сердцу больно — от любви.

И если стих мой редок — он живой.
Он зреет в нас — простым земным зерном.
И ты поймёшь: он держит нас душой,
И станет тишь твоим большим венцом.

«Моя любовь — в душе» — это не просто декларация сокровенности чувства. Это суфийский манифест о любви как внутреннем огне, который принципиально противопоставлен внешнему шуму, торгу и публичности. Стихотворение строит жёсткую оппозицию: любовь в душе vs любовь «на устах» и «на шумном торгу»; тишина vs «крик» и «зов народа»; дарение «как хлеб» vs «торговля сердцем». Здесь любовь — это не эмоция, а внутренний светоносный принцип, созревающий в тишине, подобно «простому земному зерну», и питающийся не одобрением толпы, а безмолвным зовом из глаз Возлюбленного.

Моя любовь — в душе, не на устах. / Не всякий взгляд поймёт мой жар живой. / Я свет храню в груди, в своих стихах. / Не жду толпы — люблю, когда с тобой.

Я начинаю с основополагающего размежевания. «Любовь — в душе, не на устах. Это различие между внутренней сущностью и внешним выражением, между подлинным состоянием и его вербализацией. Мой «жар живой» невидим для поверхностного взгляда — он требует понимания особого рода, духовного проникновения. «Свет храню в груди, в своих стихах» — грудь и стихи становятся сосудом и вместилищем для этого внутреннего света. И моя цель определена: «Не жду толпы» — я отвергаю аудиторию как критерий. Истинное переживание любви происходит «когда с тобой» — в пространстве диалога с Тобой, то есть в уединённом со-бытии, а не в публичном представлении.

Любовь в душе — любовь как состояние духа, а не страсти. Жар, непонятный взгляду — экстатическое состояние, сокрытое от непосвящённых. Хранение света в груди и стихах — поэзия как сакральное хранилище внутреннего озарения. Любовь в присутствии Другого — переживание любви в уединённом предстоянии перед Богом.

Слова дарю, как хлеб, в твою ладонь. / В твоих глазах — безмолвный зов души. / Храню всегда — чтоб в нём не гас огонь. / Пусть смолкнет шум — и нас укроет тишь.

Я описываю акт дарения. «Слова дарю, как хлеб». Это не пафосные речи, а простое, насущное, питающее слово, поданное смиренно — «в ладонь». Взгляд Возлюбленного содержит «безмолвный зов души» — призыв, который выражается не звуком, а присутствием. Моя задача — «хранить всегда, чтоб в нём не гас огонь». Я становлюсь хранителем этого безмолвного зова и того огня, который он во мне зажёг. И условие этого хранения — тишина: «Пусть смолкнет шум — и нас укроет тишь». Шум мира должен умолкнуть, чтобы тишина могла стать укрытием, сакральным пространством для двоих.

Слово как хлеб — слово, необходимое для духовного пропитания. Безмолвный зов в глазах — божественное притяжение, передаваемое без слов. Хранение неугасимого огня — поддержание огня любви в состоянии постоянного горения. Тишь как укрытие — покой и тишина как защита от рассеяния.

Но сердце помнит песни прошлых лет, / Когда душа хотела петь — в огне. / Теперь мне ближе тихий твой рассвет, / Где наш покой звучит в одной струне.

Я признаю эволюцию. Сердце помнит «песни прошлых лет» — время, когда душа рвалась выразить себя громко, «в огне» страсти и восторга. Это этап бурного ваджда (экстаза), ищущего выхода. «Теперь мне ближе тихий твой рассвет». Я созрел до более тонкого восприятия — тихого, внутреннего рассвета, который приносит Возлюбленный. И в этом рассвете «наш покой звучит в одной струне». Покой обретает звучание — не песню, а единую, резонирующую струну, вибрацию полного согласия и единства. Шумная песня сменилась тихой гармонией.

Песни в огне прошлого — экстатическое творчество периода духовной молодости. Тихий рассвет — рассвет умиротворённости, знак состояния «сукун». Покой в одной струне — духовная гармония, когда двое звучат в унисон.

Зовёт народ — и тянет за собой. / Но я молчу: любви нужна тут тишь. / Я не торгую сердцем и судьбой — / Иначе стих мой станет прахом лишь.

Я сталкиваюсь с давлением мира. «Народ зовёт и тянет за собой» — коллектив, социум требует участия, социализации. Но мой ответ: «я молчу». И обоснование: «любви нужна тут тишь». Любовь не просто предпочитает тишину — она требует её как условия своего существования. Затем — принципиальный отказ: «Я не торгую сердцем и судьбой». Торг здесь — это профанация, обмен священного на мирское. Сердце (кальб) и судьба (кадар) не товар. И предупреждение: «Иначе стих мой станет прахом лишь». Поэзия, рождённая из такого торга, лишится духа, станет прахом — мёртвым, безжизненным остатком.

Зов народа — призыв к конформизму и публичности. Тишина как потребность любви — утверждение, что подлинная любовь созревает в безмолвии. Отказ от торговли сердцем — сохранение духовной чистоты от коммерциализации. Стих как прах — вырождение поэзии, лишённой искренности.

Когда любовь несут на шумный торг, / Она тускнеет, как забытый дар. / И жар любви меняют на восторг, / И в криках дня теряют свет и жар.

Я развиваю тему профанации. «Когда любовь несут на шумный торг» — когда её делают достоянием рынка, предметом обсуждения и оценок. Последствие: «она тускнеет, как забытый дар». Её сияние меркнет, она становится подобна неоценённому, заброшенному дару. Происходит подмена: «жар любви меняют на восторг». Жар — глубокое, внутреннее тепло — заменяется восторгом — поверхностным, эмоциональным всплеском, часто напускным. И финал: «в криках дня теряют свет и жар». В суете и криках внешней жизни теряются и свет (нур), и жар — то есть и озарение, и внутренняя энергия любви.

Любовь на торгу — редукция любви к объекту рыночных отношений. Тускнеющий дар —угасание благодати при неподобающем обращении. Жар vs восторг — противопоставление глубинного состояния внешнему эффекту. Потеря света и жара в криках — утрата духовной субстанции в суете.

Склоняюсь тихо, как родник, к тебе. / Мой дар в стихах горит одним огнём. / Твой след храню я в строчках и в себе — / Во мне пусть свет живёт и дышит днём.

Я описываю свою позицию по отношению к Возлюбленному. «Склоняюсь тихо, как родник, к тебе». Это смиренное, естественное движение склонения, подобное тому, как вода источника стремится вниз. Мой дар — стихи — «горит одним огнём». Это не множество разных чувств, а единое, целостное пламя. «Твой след храню я в строчках и в себе» — след Возлюбленного запечатлён и в творении (строчки), и в самом творце (в себе). И желание: «Во мне пусть свет живёт и дышит днём». Я хочу, чтобы свет был не гостем, а постоянным жителем, чьё дыхание совпадает с ритмом дня, то есть с самой жизнью.

Склонение как родник — смирение как естественное свойство, подобное течению воды. Единый огонь дара — горение в огне единства, а не множественности. Хранение следа в себе и в строчках — сохранение божественного отпечатка в душе и её творениях. Свет, живущий и дышащий — свет как организующее начало жизни.

Был миг — я рвался к крику, но угас. / И тихий слог звучал в моей груди. / Я крик без слов вернул заре, склонясь, / И стало сердцу больно — от любви.

Я возвращаюсь к переломному моменту своей эволюции. «Был миг — я рвался к крику, но угас» — было желание громкого выражения, но оно исчерпало себя, «угасло». И тогда, в этой тишине, «тихий слог звучал в моей груди». Тихий, внутренний ритм, сокровенная поэзия, зазвучала внутри. Далее — ритуальное действие: «Я крик без слов вернул заре, склонясь». Я возвратил невысказанный крик самому рассвету, источнику света, в жесте склонения. И результат этого возвращения и принятия тишины: «И стало сердцу больно — от любви». Боль здесь — не от разлуки, а от самого напряжения любви, сконцентрированной внутри, не находящей выхода в крике, но претворяющейся в тихую, сокрушающую сердце силу.

Угасание крика — прекращение потребности во внешнем выражении. Звучание тихого слога в груди — проявление внутреннего слова. Возвращение крика заре — вручение своего экстаза обратно Богу, его источнику. Боль сердца от любви — страдание от интенсивности собранности любви в сердце.

И если стих мой редок — он живой. / Он зреет в нас — простым земным зерном. / И ты поймёшь: он держит нас душой, / И станет тишь твоим большим венцом.

Финальное оправдание и обет. «И если стих мой редок — он живой». Редкость стихов — не недостаток, а признак того, что они созревают, а не штампуются. Они «зреют в нас — простым земным зерном». Поэзия уподобляется зерну — чему-то малому, земному, но содержащему в себе потенциал жизни и роста. И обращение к Возлюбленному: «И ты поймёшь: он держит нас душой». Стих (или сама эта внутренняя, созревающая любовь) держит нас вместе с душой, то есть на уровне самой глубинной сущности. И итоговое обещание-пророчество: «И станет тишь твоим большим венцом». Тишина, в которой зреет эта любовь, не будет пустотой, а превратится в величайший венец — высшую награду, признание и украшение.

Редкий и живой стих — поэзия как плод долгого внутреннего созревания, а не ремесла. Зерно, зреющее в нас — духовный потенциал, развивающийся в душе. Держать душой — связь на уровне духа, самая прочная. Тишина как венец — состояние покоя и безмолвия как высшее достижение и царское достоинство.

Заключение

«Моя любовь — в душе» — это аскетическая поэтика внутреннего света. Стихотворение последовательно отстаивает ценности глубины против поверхности, тишины против шума, созревания против спешки, дара против торга. Любовь понимается как внутренний огонь, который нужно бережно хранить от «криков дня» и «зова народа». Эволюция лирического героя — от порыва к «крику» к принятию «тихого слога» в груди — отражает суфийский путь от экстатической выразительности к сосредоточенному созерцанию (муракаба). Финальный образ любви-поэзии как «простого земного зерна», зреющего в тишине и обещающего стать «большим венцом», утверждает, что подлинная сила и красота рождаются не в публичной демонстрации, а в сокровенном, терпеливом и живом процессе внутреннего преображения, где сама тишина становится главным трофеем и знаком избранности.

P.S. Мудрый совет: «Не спеши выносить свою любовь на торжище слов — дай ей вызреть в тишине твоей души, как простому зерну в тёплой земле. И когда она прорастёт не криком, а тихим слогом в груди, ты поймёшь, что именно это безмолвие, а не шум одобрения, и есть тот самый венец, который делает тебя по-настоящему богатым, ибо в нём живёт и дышит свет, не нуждающийся в зрителях».

Поэтическое чтение стихотворения на VK. https://vkvideo.ru/video-229181319_456239200