Полупанов Андрей Николаевич

Выпуск в Ейске. Вектор на восток, где сопки и гнус.
Он не просто служил он вгрызался в индустрию муштр и искусств.
Японский десант познал на зубок его жесткий ликбез:
Там, где другие гасли, мой предок имел колоссальный вес.

Грянул набат. Смена локации: Черноморский расклад.
В кабине тесно, в небе порох, внизу водный ад.
Плечом к плечу с пилотом, единство судеб и схем,
Где каждый винтик системы, решающий ворох проблем.

Он — фотограмметрист. Мастер линз, чтец рельефных полотен.
Капитанский шеврон за то, что в расчетах был ювелирно плотен.
Тасовал панорамы, как шулер колоду в игре,
Собирая награды: Крым, Кавказ, выжженный рельеф на горе.

Наблюдал с облаков, как страна изнывает в борьбе,
Созерцал через линзу, что выпало общей судьбе.
Вернулся без ран, миновав раскалённый металл,
Но за правду в глаза под системный пресс он попал.

Сказал всё как есть, в лоб, без купюр и прикрас,
И система в ответ активировала свой репрессивный фугас.
Пять лет за забором? Но фатум дает хитрый пас:
Его дар рисовальщика стал тем, что от гибели спас.

В четырех стенах заперт, отрезан от внешних шумов,
Он стал заложником красок и собственных ценных даров.
Скрыт от лишних глаз, чтобы гений его не угас
Так талант рисовальщика выкупил жизни запас.

Спустя пятилетку на волю, под низкие своды.
Там уголь и пот, там в недрах проходят все годы.
Он кистью владел в перерывах, фиксируя лица,
Пока не пришла пора на покой удалиться.

Знал любой труд: от кладки кирпичной до клавиш,
Против такой харизмы ни капли не вставишь.
Гнал урожай в высоту, словно флоры король,
Гордый герой, безупречно игравший свою роль.

Для наследницы сахарный дар и отцовский покров,
Заслон от несчастий и острых житейских углов.
Я помню. Я горд. Этот путь мой фундамент и почва.
Твой твёрдый характер в нас бьётся ритмично и точно.