Никита Брагин. Минисборник

Никита Брагин / Стихи.ру https://share.google/zuNMkqQeLmXvKvEJm

Никита Брагин
Выпускник МГУ, доктор геолого-минералогических наук.
С 2006 года профессор на кафедре региональной геологии и палеонтологии МГРИ-РГГРУ.
Член Союза писателей России

КОСТЕР

Уехать бы в какой-нибудь Надым,
зазимовать в заснеженном бараке,
зажечь огонь, под новый год, во мраке,
дыша морозом, жгучим и седым.

Прищуриться на лиственничный дым,
нарезать мясо, дать шматок собаке,
и, забывая городские враки,
увидеть мир простым и молодым.

Проснусь и чувствую скупым и старым
свой город, и к рутинному труду
опять иду по скучным тротуарам.

Среди толпы я электричку жду
и вспоминаю совершенным даром
костер в ночи, да ясную звезду.

Blattella germanica

Встаю под марш патриотический,
вхожу в кухонный неуют
и вижу – в ярком электричестве, –
они бегут, бегут, бегут!

Несутся, прыгают по-всякому,
во весь опор, сквозь весь угар,
как ты, прославленный Булгаковым,
великолепный Янычар!

Всему виной миазмы жуткие,
немытость рук, небритость рыл...
Мы все в Европе только стрюцкие,
как Достоевский говорил.

Но, попрекая Русь неряшеством,
смотри, не попади впросак!
Происхождения не нашего
усатый рыженький прусак!

Германия – его отечество,
но он, как марксов «Капитал»,
пройдя все кухни человечества,
приют в России отыскал!
---
Примечание: Blattella germanica – латинское название таракана-прусака.
 
Андерсен
 
Ах, мой милый Андерсен,
нам ли жить в печали?
Будь со мною радостен,
Светел, как хрусталик –
песенки фонариков,
болтовню цветов,
как когда-то маленький,
слушать я готов.
 
В нашем мире муторном,
плоском как татами,
дорожа минутами,
мы сорим годами…
Пирамиды рушатся,
звёзды сочтены,
детскими игрушками
мусорки полны.
 
А душа всё тянется,
а душа стремится,
всё ночует, странница,
на твоей странице,
встретит зорьку раннюю,
тихо слёзы льёт,
словно в сердце раненом
тает колкий лёд.
 
Ах, мой милый Андерсен,
как ты стар и сгорблен…
Нам же не по адресу
сумраки и скорби,
нам бы звёзды синие,
языки костра,
нам бы соловьиные
трели до утра…
 
Нам травой некошеной
надышаться в поле,
неразменным грошиком
наиграться вволю…
Всё пройдет, мой Андерсен,
всё уже прошло –
тает нежным абрисом
светлое крыло.

***
В тишине пришли снега,
словно тать в ночи,
поседевшая тайга
стынет и молчит,
птица встала на крыло,
затаился зверь,
лёд порошей замело –
не ступай, не верь.
 
Погоди, раздует хмарь
ветер ледяной,
солнца заревой янтарь
растечётся хной,
стужа выстелет пути
крепостью зимы,
и тебе шепнёт «иди»
вечность Колымы.
 
Ровным шагом навсегда
поведет река,
стает колкая звезда
в темноте зрачка,
частоколом гребни гор,
кровь во рту как медь,
а за поясом топор,
а на сердце смерть.
 
Дай мне пригоршню огня,
да глоток воды,
светом утренним граня
голубые льды,
дай рассеять горький дым
и вдохнуть покой,
дай уйти мне молодым
ледяной рекой!

***
Ветер, веющий с лимана,
полон холода больного –
выйдешь поздно или рано,
всё давным-давно не ново,
тяжек снег на месте лобном,
сколько душу ни трави,
тундра вечности подобна,
хрупкой вечности любви.
 
Проводи меня на пристань,
погадай мне на дорогу,
горький век наш перелистан
до начала эпилога,
годы старости, что птицы
на расклёванный гранат,
но последние страницы
откровение хранят.
 
Про себя его читая,
ощутишь, как сердце бьётся –
от Днепра и до Китая,
от креста и до колодца!
Мир подобен тонкой линзе,
собирающей огонь –
только тронь, она и брызнет
жаркой смертью на ладонь!
 
Но на Севере всё просто,
если спят в стволах патроны,
если щедрость – полной горстью,
и прощание – с поклоном!
Здесь неправда – свет болотный,
а ошибка – самострел,
здесь за точку платишь сотню,
и полсотни за пробел.
 
Север наизусть заучен,
но всегда берёт врасплох он –
перед горем неминучим
всё беспомощно и плохо.
Здесь видна изнанка мира,
швы, заклёпки и болты,
да зияющие дыры
заполярной пустоты.
 
Но у пропасти прощаний
неба весточка святая
на лишайник и песчаник
серой пуночкой слетает,
тихой птичкой, лёгким пухом
на протаявшем снегу…
Этот ясный образ Духа
я до смерти сберегу.

* * *
 
Градины мелких медуз, линзы медуз покрупнее
тихо вбирают в себя ясный предсмертный рассвет.
Сколько веков им лежать, в плотном песке каменея,
прежде чем в тёмной руде вспыхнет огнём самоцвет?
 
Верится в это с трудом, не позволяет наука
делать из студня алмаз, жемчуг растить из слезы.
Но не к лицу мне сейчас рациональная скука, –
нехорошо отвергать детских фантазий призы.
 
Дантес
 
Дантес (не Жорж, конечно, а Эдмон),
увы, в Россию так и не поехал, –
не довелось обить собольим мехом
его карету и его вагон.
Не стали перестраивать столицу,
не появился золотой клозет,
не слышно было кряканья газет,
не дождалась Россия инвестиций…
 
Не оттого ли праведная месть
у нас реализуется в похмелье,
и справедливость не бывает целью,
она – мечта, и очень редко – весть.
Не оттого ли вера нам дороже
закона? Нам бы каяться, да красть,
и проклинать предателей и власть,
оплакивая Русь в предсмертной дрожи…
 
А если с оборотной стороны
на это посмотреть? Усни в Париже,
и ночь на струны памяти нанижет
видения любимой старины,
а утром ты в намоленном соборе,
где отпевали Бунина, стоишь,
и чувствуешь, как трепетная тишь
таит в себе вздыхающее море…
 
Россия, как ни мало здесь тебя,
но всё тобою соткано и спето.
Разлуки нет, и не было. За это
я принимаю, веря и любя,
твой дивный мир, что надвое расколот,
твой страшный путь исканий и потерь,
былое и рождённое теперь,
молений жар и размышлений холод.
 
Не пустит корень Франция в Москве,
Дантесу в Петербурге быть Геккерном,
коньяк не возят в нефтяных цистернах,
газетный вой не заповедь молве!
Флоберу Пушкин показался плоским, –
я нахожу, что Центр Помпиду
и неуклюж, и грязен, но иду
на выставку Дали. Вот как всё просто!
 
Деревня
 
И всё-таки, что делать нам в деревне?
Ходить в соседний двор за молоком,
по солнцу жить, расстаться со звонком,
дожди и холод принимать душевно?
 
Прийти к доярке в поисках царевны,
и притвориться, что давно знаком,
по стопке выпить с каждым стариком,
премудростью обогащаясь древней?
 
Вещать и просвещать, вживаясь в роль?
В согласии с передовым ученьем
поверить, что ругательство – пароль,
имеющий бесспорное значенье?
 
Нет. Просто вспомнить вековую боль,
и поклониться, попросив прощенья.
 
***
 
Слов осенняя зрелость подобна дыханию яблок,
что вот-вот опадут и насытят сырую землицу –
дай, ещё повторю, и отчалит летучий кораблик,
и к заморским краям полетят беспокойные птицы.
Мне же здесь оставаться хранителем горького сока,
заточённого в памяти, в тёмных подземных пластах,
в самородной мечте и в тоске, словно полночь, высокой,
в огнецветных кристаллах и ветхих поклонных крестах.
 
Это твердь и огонь обращаются кровью и плотью,
зреют правдой запретной, горючей слезой набегают,
то вот-вот обовьются упругой и жалящей плетью,
то вот-вот задрожит стебелька сердцевина нагая…
Это вечная музыка вышла на свет из темницы
и щебечущей птичкой сидит у тебя на руке…
Вулканический пепел смахни с пожелтевшей страницы
и святые слова прочитай на своём языке.