Валенки

Валенки отр.

Иван Егорыч поднимался по скрипящим деревянным ступеням своего дома. Желтая лампочка над крыльцом замёрзла и едва светила. Шапка-ушанка его была в густом инее от дыхания.  Ресницы и широкие брови были в обледеневших снежных хлопьях.

В сенях было холодно. Дед открыл тяжёлую дверь, обитую войлоком. Густой пар наполнил сени. Молча, одетым, зашёл в дом.

Анна Михайловна обрадовалась мужу:
— Ой, батюшки, Иван Егорыч, больно рано пришёл ты! — и громко хлопнула ладонями по коленям. Соскочила со стула, засуетилась по комнате.

Дед не спеша повесил дублёный короткий тулуп на трёхногую железную вешалку в углу комнаты. Шерстяной свитер, шапку-ушанку и рукавицы прицепил прищепками к верёвке над печкой. Ватные штаны снимать не стал.

В комнате было темно от подернутых узорами окон. Узоры были и на внутренней стороне окна. Бархатные наросты не таяли, а красовались будто так и надо.

Айналма — кирпичная груба сегодня гудела сильнее обычного; громко трещали и взрывались угли в топке. Сороко-градусные морозы пришли в степь. Железные круги на печке были ярко-красные. На один из них хозяйка поставила казан разогревать суп.

— Печь-то как хорошо горит! — сказала Анна Михайловна. — Не зря ведь я сказала Елюбаю, чтобы колодцы почистил… он толк знает в печах.

— Сегодня исполком приезжал. Ходили, смотрели всё, проверяли пломбы, ведомости глядели. Довольные, что у нас всегда план перевыполнен… На складе порядок. Нас сторожей тоже похвалили.

Дед сел на низкий стульчик возле печки и захряхтел, снимая валенки.

— Прихватило замок… Еле провернул! — Но закрыл… Завтра опять на сутки.

Дед вытащил стельки из валенок и тоже повесил над печкой.

Потом рукой аккуратно смахнул растаявший снег с войлока и поставил валенки на картонку, специально для них оторванную от коробки.

Бережно поставил он их под наклоном к стульчику. Затем встал, примерил глазом, чуть отодвинул.

— Пойдём ужинать-то, Вань. — На столе, на клеёнке, уже стоял каравай. Женщина поставила казанок посреди стола на деревянную досточку и наливала лапшу мужу в тарелку. В комнате запахло чёрным перцем.

Иван Егорыч помыл руки в умывальнике холодной водой и прошёл к столу.

— Тапки здесь у кресла, Вань, я сегодня подошву подлатала.

Иван Егорыч сел за стол. Шипел электрический самовар.

— Ложку давай мою, деревянную. Суп больно горячий.

Хозяйка вытащила из кухонного стола большую деревянную ложку и положила на стол.

— Сегодня Зойка приходила. Всю ночь была. Утром ушла.Мы с ней чаю выпили два самовара, с мармАладом.

— Чего так? Мордвин “еёный” штоль обидел? — Дул на лапшу дед.
— Да где там, Зойка разве даст себя обидеть? Забыл разве, как дралась в детстве, ещё и за брата морду-то намылит…

— Так просто приходила, — Иван Егорыч…

Дед громко хлебал лапшу. От перца испарина выступила на его лысой голове.

— Утром собрание будет. Директор совхоза будет выступать с докладом по итогам проверки.

— А я хотела валенки надеть, управиться… Снег хочу почистить во дворе…

Самовар зашипел сильнее. Железный заварник стоял на печке. Синие кисешки с золотым орнаментом стопкой ожидали на столе. Анна Михайловна кинула щепотку чёрного бархатного чая и соли в железный заварник.

Затем налила в кисешки молоко, добавила заварку до нужного красноватого цвета и подала.

Дед отрывал куски от каравая и макал в густой жёлтый каймак.

— Ты мне нагрей воды, мать, побриться как встану.

Дед пошёл к своей кровати. Проходя мимо печки, повернул валенки другой стороной.

Две железные кровати стояли по обе стороны окна. Скинул ватные штаны на спинку кровати. Лёг и тут же уснул.

Хозяйка гремела на кухне. Снова поставила тесто на хлеб, мыла посуду в тазу, мела под столом.

Накинув старую шаль, вышла в сени. Занесла ведро с углём, поставила возле печки.

Иван Егорыч тихо храпел.

Красивые деревянные часы пробили полночь.

Через время и её железная кровать скрипнула. Хозяйка легла.

Через время железная кровать хозяйки снова заскрипела. Бабка проснулась, снова встала, пошла в кухню. Угли выгорели в печи. Она открыла печную заслонку и пошевелила кочергой тлеющие угли. Взяла ведро с углём, высыпала его в топку. Гулко загудело в печных колодцах. Аромат угольного дыма наполнил комнату.

— Нюра? Валенки там не близко стоят? Ты посмотри хорошо… Не обгорели бы, — беспокойно крикнул дед.

— Стоят, чего им будет?..

Дед встал нехотя, пошёл к печке. Взял в руки валенки, повертел их, потрогал — не помялся ли нос. Осмотрел, цела ли пришитая подошва от бабкиных валенок. Пощупал, высохло ли внутри. Снова поставил рядом с печкой на картон, опирая валенки на низенький самодельный стульчик, чтобы не упали. Ушёл, но вернулся, проверил, хорошо ли стоят. Вздохнул, пошёл в комнату.

Луна ярко светила в комнату поверх белых льняных занавесок, пробиваясь сквозь густые морозные узоры. Иван Егорыч отодвинул занавеску, подул на окно, рукой отогревая маленькое оконце. Ночь спала. Белые снега сверкающими дюнами лежали в синей степи.

Ни лая собак, ни звона цепей, ни шороха случайного прохожего в такой мороз не услышать в совхозе.

Хозяйка приоткрыла поддувало, расшевелила угли в печи. Обмяла сбежавшее тесто в тазу. Дождалась, когда угли хорошо возьмутся, закрыла поддувало. Прислушалась, есть ли тяга.

— Гудит… Окаянный мороз…

Дед спал на другом боку и не храпел. Анна Михайловна подошла, прислушалась, дышит ли.

Легла на свою кровать. Сквозь поверхностный тревожный сон ей послышалось, что где-то звякнуло железное ведро. Встала, обошла комнаты. Еле тикали настенные часы. Пошевелила угли, приоткрыла поддувало.

Включила газовую духовку. Выложила каравай на противень.

Поставила эмалированный таз с водой на печь.

— Нюра, валенки проверь, — крикнул дед, повернувшись на другой бок.

— Хорошо, хорошо, Иван Егорыч.

Бабка повернула валенки другой стороной и присела к плите проверять каравай.

Закипела вода в тазу. Часы пробили шесть раз.

Анна Михайловна вытащила горячий каравай из духовки, накрыла чистым полотенцем, поставила отдыхать. Разбавила воду в тазу, принесла ковшик.

— Вставай, Иван Егорыч!

— Иду, иду, мать.

Иван Егорыч встал, проверил валенки, пошёл умываться, побрился, переодел бельё.

Анна Михайловна с тревогой смотрела на лицо мужа — недоволен ли чем.

Поставила ещё один каравай в газовую духовку.

Дед неторопливо пил чай с горячим караваем с каймаком, встал, оделся и пошёл к выходу.

— Мать! А где одеколон, ты мой дела?

Анна Михайловна в спешке вытерла руки от муки о фартук.

— Да там же на комоде, Вань! Давеча видела.

— Не было там...


— Иду, иду… — Торопливо засеменила хозяйка по тканым коврикам. — Уже несу, Иван Егорыч!

Людмила Иртышская