Драконья баллада

Моя мама маляр, не безумный творец,
но сегодня она без кистей.
Они скрыты в футляр и замкнуты в ларец
во дворце из слоновьих костей.

Кто их спрятал туда? - исказила луна
все следы: обрывается нить.
Но сегодня она дикой силы полна,
чтобы всё навсегда изменить.

У неё в эту ночь приглашение в Версаль
нелегалом с одним атташе.
Моя мама заштопала юбку-бокал
по лекалам полотен Буше.

В её планах напудрить парик высоко.
И, в лорнет презирая народ,
моя мама - маркиза времен рококо -
в душном зале танцует гавот,

погружаясь в угар обгоревших свечей
под кокетливый цокот цымбал.
Но шепнет ей на ухо один книгочей,
что как лето, закончится бал.

Что ещё не обсохнет ночная роса,
когда дышащий ядом дракон,
возвращаясь с охоты, умчит за леса
и швырнет на дворцовый балкон.

В башню кости слоновьей, в свинцовую клеть
для возлюбленной дичи своей.
Будет выть под стенами и зорко стеречь,
и когтями скрести у дверей,
отгоняя зверей, и лесных упырей
от желанной добычи своей.

И однажды сбылись книгочея слова:
на рассвете в предсказанный час
под личной жильца из квартиры сто два
он пришёл чуть заря занялась.

Улыбнувшись в клыки, оголил чешую,
из-под брючины выпростал хвост,
надымил и несчастную маму мою
через форточку в небо унёс.

Словно мутные реки стекали века
в опостылом драконьем житье.
Стала мама как ветка суха и легка
в одичалой худой ноготе.

Презирая свой рок, она выточит впрок
на ногтях наконечники стрел,
и, стирая в песок блочной кладки кусок,
продерётся в соседний удел.

Будет красться наощупь, в драконьем дерьме
по тоннелям пещерных кишок,
и стараться не сдохнуть в зловонной тюрьме,
вожделея последний прыжок.

Когда дух истончится себе вопреки,
и упрется в препятствие лоб,
она вскинет запястье разбитой руки
напоследок ощупать свой гроб.

Вдруг наткнется рука на ребро сундука
среди скользких змеиных колец. 
Серебра у замка не коснулись века -
пальцы знают тот дивный ларец.

Крышку сбив, расчищая следы нечистот
и плаценту паучьих сетей,
в бытие из молчащих беззвёздных пустот
она вытащит кости кистей.

Обожжет её памятью: в прошлых мирах
было много могучих цветов.
Соберёт этот прах и в кровавых руках
понесёт из дремучих оков.

Проходя по драконьим чешуям на свет
переломит проклятый хребет.
Потому что теперь она знает секрет:
ничего невозможного нет.

С этим символом веры изыдя из мглы
побежденной драконьей горы,
ощутит как безмерно щедры и светлы
обретенные ею дары.

Распрямится, стряхнёт малярийный угар
не свершившихся с нею смертей.
Наконец, она вспомнит: она же маляр
в древнем мире земли и людей.

Соберёт свои кисти из тлена и слёз 
кропотливо, как пчелами мёд.
Обновит черенки, а щетину волос
именным серебром пережмет.

И пойдёт в свой чертог, начиная с нуля,
шрамы скрыв под фестоны и рюш,
на полотнах дорог, на домах и полях
рисовать разноцветную чушь.

Будет красить, белить, чтобы вымарать грязь,
чтоб очистить от скверны и тьмы,
мысля рай сотворить, где аж с неба, искрясь,
были б яркие пятна видны.

Край без страха, теней, коридоров глухих,
липкой гнили холуйских мозгов,
где проявятся лики безликих святых
в лизергиновом буйстве мазков.

Будет иродов дух изгонять и сжигать,
чтобы в тленном сгнобить, и в живом.
Никогда никому не позволит узнать
о темничном проклятье былом.

Но пока она будет в приятный колор
перекрашивать чёрное зло,
не почует, что семя драконье, как вор,
незаметно в неё проросло.

Только я буду знать ту отцовскую смерть
и толстеть в материнском тепле,
чтоб иссечь, истерзать, до основы  стереть
сад небесный на пёстрой земле.

А пока знай пляши, новорождённый свет,
в пляске Витта в преддверии конца,
как предписывал стёртый драконом завет
из лукавых томов мудреца.