2025 год. записки современника русских литераторов

АЛЕКСАНДР БЕРГЕЛЬСОН


СОВЕРШЕННО НЕНУЖНЫЕ ЗАПИСКИ СОВРЕМЕННИКА РУССКИХ ЛИТЕРАТОРОВ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ, НАЙДЕННЫЕ В ТАЙНИКЕ МОСКОВСКОГО РЕСТОРАНА
ДОМА ЛИТЕРАТОРОВ


СТИХИ


– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

– Кузьмич говорит, что здесь зверя нет.
– Для нашей национальной охоты главное не зверь, а процесс. Ты ходишь, ищешь. Можно ничего не делать, только ходи.
– А это можно делать без водки?
– Ох, хотелось бы…

       Фильм «Особенности национальной охоты»

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –


#
/вместо предисловия/

Приходили Новые Веяния.
Уходили целые Поколения.

То хотелось Свободы Парения,
То Приземлённости.

Всю дорогу кто-то рассказывал Анекдоты, а кто-то Новости.

Океан Анекдотов и Новостей не имеет дна.
Каждый выше другого, но изображает ро;вню.

Замечательные были Люди и Времена.
Я всех знал лично и помню.


#

Приходил Пушкин,

Оглядел мой интерьер лачужкин,
Покачал головою и говорит:

– Не может Пиит
Быть Пиит
И писа;ть Хорошие Стихи в подобном жилище.

Где здесь место Духовной Пище?
Где Ложе Для Музы?
Как можно здесь заключать Любовны Союзы?
Где здесь идти в мазурке легко и свободно?

Нет, Сударь, как Вам будет угодно,
Но я оставаться здесь не могу!

Пушкин ушёл. А я ни гугу.

Молчу, потупясь,
Халата край теребя,
Лишь шепчу про себя:

– Ах, Александр Сергеевич!
Вы, как всегда, пра;вы.
Но – что делать, Александр Сергеевич?

Я – бриллиант без оправы.


#

Пришёл Достоевский.

Обхаял погоду и Невский.
Обозвал Питер.

Сказал, что виноват нынешний Лидер.
Пробовал занять денег.

Сказал, что я не Поэт, а бездельник.
После чего ушёл, желчный и резкий.

В прихожей пропал рубль с тумбочки.

Да уж, ничего не поделаешь туточки:
Это же Достоевский.


#

Приходил Граф Толстой,

Делал вид, что простой,
Врал, что ненавидит писать,
Посоветовал мне тоже бросать,
Приглашал в Ясную Поляну землю пахать,

Ругал низкий интеллект Масс и застой,
Предрекал, что всё само собой
Успокоится.

Судя по запаху, Он редко моется.
Но Толстому простительно, Он – Толстой.


#

Приходил Маяковский,

Показал мне кулак вот таковский.
С Ним была Лиля Брик.

У Лили как раз подходил удовольствия пик,
А у Маяковского подходил пик Стихосложения,

Все это требовало от меня уважения,

Но я стал нагло рассказывать анекдот плоский
И вообще устроил Словесный Бардак.

Лиля хохотала, а Маяковский сказал: – Вы дурак.
Но на вашем фоне виднее, что я – Маяковский.


#

Приходил Гоголь грустный.

Сказал, что день выдался гнусный.
Показал Пепел Второго Тома.
Сказал, что у Него опять не все дома.

За спиной у Гоголя толпились Вий, Хома Брут и Панночка.

Эта жуткая Дамочка
Бросала на меня хищные взгляды
И, скинув наряды,
Норовила пробиться через уже очерченный Гоголем Круг.

Пёс за окошком то выл, то лаял.

Гоголь спросил: – Вы мне друг?

Я хотел ответить, но Гоголь весь вспыхнул вдруг
Синеватым светом, после чего растаял
И больше ко мне не приходил никогда.

Гоголь – Он Гоголь и есть, Господа.


#

Приходил Лермонтов.

Приносил пару вермутов.
Говорил колкости.

Сетовал на отсутствие в Мире лёгкости.
Норовил обидеть.

Но я умею все Его штуки предвидеть
С мудростью старых акынов
У Подножия Леты.

Меня очень трудно обидеть.
Я ж не какой-нибудь там Мартынов

И давно уже выкинул все пистолеты.


#

Приходил Горький,

Хитрый и бойкий,
Усы до пола,

Тюбетеечка для прикола,

А сам всё записывает,
Любые две строчки подписывает,
Знает Цену Печатного Слова:

Есть в нём базис, правильная основа,
Народная косточка и подходец глубокий.

Но я его всё время немножечко опасаюсь,
В чём потом каюсь:

Все-таки, Горький.


#

Приходил Чехов,

Приводил примеры смешных огрехов
Бога в устройстве Мира.

Сказал, что у меня неплохая квартира,
Хоть я и Поэт.

Сердца у Него, кажется, нет,
Зато голова полна способов находить причины для смехов.

Порой прямо хочется застрелиться,
Но – приходится с этим мириться:

Ведь это Чехов.


#

Приходил Тредиаковский,

Сам никаковский
После вчерашнего,

Но Оду держит
И всех подряд Одою этой тешит
Величественно и самодовольно.

Ушам моим больно.
Душе моей больно.
Сказать бы Ему, что с меня довольно
Хотя бы разик,

Но я изображаю экстазик:
Сильно во мне силён Дух Холопский

И обязанность слушать всё то, что несёт Тредиаковский.


#

Приходил Тургенев.

Принёс хитрющих кореньев

И сказал, что Они дают Вдохновение:
Сразу слышишь Муз пение,
После чего пишется, как никогда, –

Сразу подряд десять стихотвореньев.

Выдумывает, наверное, как всегда.
Одно слово: Тургенев.


#

Приходил Бродский,

Говорил, что строй скотский,
Что денег нет,
Что я – не Поэт,

Потом попросил поесть,
Я сказал, что у меня есть.

Потом мы долго выясняли:
У Оли Он сегодня ночует или у Гали?

Потом я тайком сунул Ему рубль в костюм сиротский,
Но он ничего не заметил.

Я попрощался, но Он не ответил:
Бродский – Он всегда Бродский.


#

Припрыгал Василий Шукшин.

К ногам у Него приделана пара пружин.

Так Он до Москвы и допрыгнул,
На Москву рыкнул,
И Москва поняла, сразу и не без причин:

Глас Народа
С этого года

В Москву передаёт конкретно Шукшин.


#

Приходила Цветаева.

Сказала, что Её не любят Хозяева
Этого Мира.

Мы поговорили с Ней об Учителях с Памира,
Как Альтернативе.

Намечался Роман в перспективе,
Но тут Ей позвонил какой-то Давний Попутчик,
Бывший Царский Поручик,

И Цветаева умчалась с Ним делать Любовь,
На ходу читая Стихи нервозно.

И я осознал про себя конкретно и вновь:
Цветаева – это серьёзно.


#

Приходил Михаил Булгаков.

Сказал, что Он весь полон Магических Знаков.

Испросил у меня чая стаканчик
И ушёл, нарисовав на стене мелом Чёрного Кошака.

Больше Докладывать в Органы нечего мне пока.

Но, по-моему, Булгаков замышляет Романчик.


#

Приходил Блок.

Говорить не мог.
Пришлось налить Ему коньяку.

После коньяка Блок тут же сочинил умопомрачительную Строку
Плюс – выдал к ней сногсшибательную рифмовку.

Я сказал Ему: – Запиши, Сашка, но больше сегодня не принимай!
Блок, кивнув и пошатываясь, двинулся на остановку,

А я смотрел с горечью, как Блок ждёт Трамвай.


#

Приходила Ахматова.

Не скрывала ко мне отношенья предвзятого
С гордым видом.

Назвала меня примитивнейшим индивидом,
А Стихи мои – графоманским бредом.

Потом повернулась к балкону передом,
А ко мне в профиль,
Хохоча, как Оперный Мефистофель,

А я наслаждался Её экзотической красотой.

В мозгу ворочалась мысль гневна:
Права;! Права Анна Андревна!
Стихи мои – полный отстой.


#

Приходил Салтыков-Щедрин,

Рассказывал про вечеринку у Балерин,
Утверждая, что фуршет удался;,
Вышучивал всех и вся,

Но я только лишь каменел лицом:

С этим Господином в любой момент можно оказаться глупцом,
Да так и остаться потом до седин.

Блин!

Мало кто понимает,
Как меня постоянно пугает

То, что приходит ко мне Салтыков-Щедрин.


#

Приходил Шолохов.

Приводил своих собутыльников, полных олухов:
Как Он выдерживает? Мне хватило всего один разик.

Да, Шолохов – настоящий Классик.


#

Приходил Драматург Островский,

Сетовал на происк Бесовский,
После которого Русский Театр весь пошёл прахом.

Обещал познакомить с Одним Монахом,
Который снимает Зарубежную Порчу.

Я с Островским всё время из себя Славянофила корчу,
Хотя Пьесы Его мне не очень и не всегда.

Моя беда,
Что я – человек нерешительный.

Островский ушёл, вальяжно медлительный.

Пальцы мои дрожали, рассыпались табаком папироски.
Тоска на сердце лежала гирей.

Хорошо, что редко ко мне приходит Островский,
И я могу тихо заниматься своею драматургией.


#

Приходил Есенин.

Одетый, как Ленин:
В тройку и кепку.

Попросил канцелярскую скрепку
И соединил ею рукописи страницы.

С Ним были две Разухабистые Девицы.
Есенин мне подмигнул и три бутылки достал.

Больше я в тот день уже ничего не писал.


#

Приходил Куприн.

Как всегда – не один:
С ним были Гиревики и Борцы.

Куприн попросил мацы.
Я удивился: – Маца-то Вам, сударь, зачем?

Куприн заплакал: – Теперь я только её и ем!
Наверное, стал иудеем…

Ну-ну.

Всем нам хочется то, чего мы не имеем,
Но особенно – Куприну.


#

Приходил другой Граф Толстой, Алексей.

Сказал мне, что среди Пишущей Братии Всей
Я – самый на данный момент перспективный.

Надо же, какой Граф объективный.

Руку мне искренне жал.
Приглашал в Ресторан для компании.

Словно меня этот же Граф не ругал
В Союзе Писателей на Партийном Собрании.


#

Приводили Солженицына.

Солженицына заинтересовала моя рубашечка заграницына
И джинсы от Levi Strauss.

Солженицын вытягивал шею, как страус,

Но вдруг заговорил о Сталинских Лагерях,
О Политических и Блатарях,

О Методах, которыми перемалывали,
О Зэках, которые вкалывали,
И о Стукачах, которые жили, как принцы.

Пришлось отдать Солженицыну джинсы.


#

Приходил Пастернак.

Пожелал ехидно всех благ.
Тут же завёл разговор, что мне надо остерегаться завистников,

Этих меня ненавистников,
Потому что многие ревнуют меня: ведь я издал Сборник,

А Он, Пастернак, Правды Поборник
И сейчас мне расскажет про всех Гадов на свете…

Пришлось запереться от Бориса Леонидовича в туалете.

Тогда Пастернак начал стучать
И жутко кричать
О тех, кто в отношенье меня плохи;.

Но я уже давно простил Пастернаку навек
Любые Грехи
За Его замечательные Стихи.

Бесхарактерный я человек.


#

Приходил Некрасов.

Интересовался насчёт урожая и в зиму запасов.
Ругал Чиновников-лоботрясов.

На груди Некрасова был пристёгнут ценник.

Издавая Журнал  «Современник»,
Некрасов уже успел наварить капитал.

А так как Он у меня за наличку Вирши приобретал,
Приходилось терпеть, как всегда:

Финансовая зависимость, Господа.


#

Приходил Набоков

Под видом Английского тихих уроков,
Сам в гриме, всё время менял парики,

Потому что кругом ведь Большевики,
И говорить о Литературе Правду опасно.

Я передавал Ему Советских Поэтов негласно.
Набоков читал и плевался,

Что-то в Этой Жизни исправить пытался,
Но в конце концов сдался:

Ушёл к Неве,

Утопил в Неве сразу две
Переданных Ему мною Книги Наших Местных Пророков.

И подписался: «Набоков».


#

Приходила Гиппиус.

Провела свой обычный вы;пендрус.
Требовала абсолютного и всеобщего внимания,
Поклонения, обожания
И комплиментов.

Я надел маску, давно припасённую для подобных моментов:
Полного Дурака.

Проканало пока.

Но с этой Гиппиус ничего никогда не знаешь наверняка.


#

Приходил
Гранин Даниил.

Принёс заметки
Чётки и метки
О Преодолении Тоталитаризма и Коммунизма.

Но лично мне больше хочется Позитива и Оптимизма,
Весёлых Романов и Безостановочных Дискотек.

Легкомысленный я Человек.


#

Приходил Гумилёв в Белогвардейской Форме.

Сказал: – Всё в норме.
Меня, наконец, расстреляли.

Теперь едва ли
Кто-то скажет, что Я чего-то боюсь!

Ушел. Остался только убитого Тигра рёв.
Решено: сегодня напьюсь.

Боже, какая грусть!
Какой Гумилёв…


#

Приходил Евтушенко.

Пытался плясать фламенко.
Старался изображать Большого Писателя
И Церкви Российской Поэзии Настоятеля.

То нёс лабуду, то исповедовался.
То таскал Нравоучений Мешки.

Лучше бы Евтушенко тихо сел, не выделывался,
А писал безостановочно, как Машина, Стишки.


#

Приходил Вознесенский.

Из Него торчал Конструктор Вселенский
И довольно громко поскрипывал.

Интеллигент от осознания Своей Миссии всхлипывал.
Болты и Шурупы блистали.

Арматуры гордились, что Они все из стали.
Самодовольно урчал Талант.

Я, конечно, во всех этих делах Дилетант
И ничего не смыслю в Пиаре,

Но что-то в этом Поэтическом Экземпляре
Меня всё время смущает:

Словно Некий Герасим каждодневно топит Свою Муму.

А, впрочем, Бог с Ним. Пускай вещает.
Запрещать писа;ть Стихи нельзя никому.


#

Приходил Волошин,

Снежком запорошен,
С виду – Интеллигент и Душка,
В бороде ёлочная игрушка:

То ли уже нарядился к Новому Году,
Борясь за Свободу,
То ли с прошлого Нового Года забыл убрать.

Безусловно, Символ. Но – кто Его знает
Или же понимает,

Что именно Волошин этим хотел сказать?

Потом Волошин раз пять
Демонстрировал Вселенной Модель
И Управления Мира Скрипты;.

Надо бы летом съездить к Нему в Коктебе;ль:
Отдохнуть от Мирской Суеты.


#

Прибегал Велимир Хлебников.

Рассказывал про Тридцать Сребреников,
Которые Ему сулили сами знаете Кто,

За то,
Что Он предаст Поэтический Мир.

Но Хлебников сбежал от Них на Звезду Альтаир,
Дабы не участвовать во Всеобщей Борьбе и Злости.

А потом Хлебников пригласил меня на Альтаир в гости.


#

Приезжал Высоцкий на «Мерседесе».

Да Бог с ним, что на «Мерседесе»:
По мне, так пусть даже на «Мессершмитте»

Вы мне объявите:
Как Он это делает со Словами?

Снег падал медленно над деревами.

Захотелось из Круга Сознания выбыть
И – незамедлительно выпить.


#

Заходил Радищев.

Как всегда – без деньжищев,
Глаза устремлены в Небес синеву,
Проездом из Петербурга в Москву.

Говорил о Своих отвратительных впечатлениях,
Некоторых наметившихся просветлениях,

Управления полной импотенции,
Но общей тенденции
Идиотизма к росту.

Рассказывал, как ехал от погоста к погосту,
Как думал о Судьбах России
И Вере в Приход Мессии.

Но, главное, о том, что больше не может молчать.

Я Ему посоветовал с Этим Делом кончать:
Мир таков, как Он есть, сколько Его не хаяй:

– «Чу;дище о;бло, озо;рно, огро;мно, стозе;вно и ла;яй».
К чему здесь, Александр Николаевич, всяческий словобол?

После чего Радищев обиделся и ушёл, зол:
С виду – Главный Творец Вселенных и Демиург.

Наверное, назад: из Москвы в Петербург.


#

Приходил Заболоцкий.

Жаловался, что в Москве негде поесть клёцки.

Хитрит.
Делает вид,
Что говорит о еде,

А на самом деле, всегда и везде
Прячет Второй Смысл.

Для меня Заболоцкий немного кисл.
Хочется чего-то более вкусового.

Но, впрочем, я люблю Его и такого
Вот уже много лет:

Настоящий Поэт.


#

Приходил Си;монов.

Симонов весь состоял из Символов
Эпохи, которой служил.

Однажды Симонов мне одолжил

Идею Полной Идентичности
Демонстрируемой Читателю Личности
Образу Советского Писателя.

Я отблагодарил Симонова, как приятель приятеля,
Попробовал, но у меня не получилось:

Сознание во мне отключилось,
Рифмы ушли.

Воды Разума отошли,
И родилась Поэма о Коммунизме.

Я почувствовал боль во всём организме.

Испугался.
Бежать пытался,
Но отказали ножки.

Врач неотложки,
Скептичен и зол,

Сделав укол.
Сказал, что мне нужно лечь,

Себя от подобных глупостей поберечь,
А Симонова гнать в шею.

Но я не умею.
Мне подобное не дано.

Поэтому, когда Симонов вдруг приходит
И разговоры заводит,

Я прикидываюсь, что Мы Заодно.


#

Приходил Ломоносов

По поводу взносов
На Строительство Памятника Русской Литературе.

Правда, ещё не остановились на кандидатуре
Той, с кого будут ваять.

Я предложил штук пять
Поэтесс,

Но Ломоносов не проявил интерес

И вдруг сказал, что Поэтесска здесь не нужна,
Что это должна
Быть Царица Елизавета Петровна.

И убежал.
Даже руку на прощанье мне не пожал.

Личность Ломоносова просто огромна.

Хотя мне лично забить,
Но Ломоносову явно виднее, с кого лепить.


#

Приходил Чуковский.

Говорил, что Земной Шар – плоский,
А Шаром только прикидывается.

Причём верхний слой у Земного Шара откидывается,
И открывается Путь в Рай.

Туда регулярно ходит Трамвай,

Но у Трамвая есть Брат
И этот Брат ходит в Ад.

Так что надо внимательнее
И тщательнее

Смотреть: в какой ты садишься.

Я сказал Чуковскому: – Ты всё резвишься?
Чуковский ответил: – А что ещё делать? Скучно.

Облака проплывали штучно.

По улице ходили Мухи и Крокодилы.
Тараканище набирал силы.
Социализм уже обосновали научно.

Но, если честно, было действительно скучно.


#

Приходил Мандельштам.

Сказал, что в Москве – Гриппа новенький Штамм:

Так и косит Писателей,
Но почти не трогает Надзирателей:

У Надзирателей Своего Смертельного Гриппа Штамм,
Хотя у обоих Штаммов идентичные Авторы…

Ох уж мне эти Метафоры.
Ох уж мне этот Господин  Мандельштам.


#

Приходил Фонвизин.

Сказал, что Народ капризен
И хочет одних развлечений.

Поговорили о паре новеньких назначений
В Правлении Писательской Организации,

Прорывах Канализации,
Цветеньи Акации
И людях Нерусской Нации.

Потом Фонвизин, смущаясь, попросил денег в долг.

Не было случая, чтобы я Фонвизину не помог.

Таковы мои взгляды на основные Принципы  Стихосложения.

Вполне разумно устроен Мир:
Гении достойны всяческого Вспоможения,
А Дураки – одних лишь Сатир.


#

Приходил Варлам Шаламов:

На Душе – миллион шрамов,
На Сердце – боль.

Сказал, что забыл Пароль
От Входа во Всеобщее Счастье,

Что отказывается принимать Участье
В какой-либо Борьбе вообще
И составлять Вечную Гущу в Диссидентском Борще.

Снег за окном лежал белый, как цвет унитазов,
Давая Грязи Мира постоянный отпор.

Я так и не смог прочитать Его сборник «Колымских рассказов»,
О чём сожалею искренне до сих пор.


#

Приходил Грибоедов.

Зло и умно;
Вышучивал Людоедов
Из Чиновничьего Сословия.

Говорил, что Государством созданы все условия
Для Их Кормления,

А Съедаемые Представители Народонаселения
Организованы по Вкусовым Качествам.

Никак не могу привыкнуть к Его Словесным Лихачествам.
Всегда от  Страха замирает Область Сердечка.

Да уж: признаю искренне и вполне:
Вряд ли, Господа;, искоренить во мне

Маленького Напуганного Человечка.


#

Приходила Белла Ахмадулина.

В Судьбе у Неё опять загогулина:
Какие-то не те Мужчины.

Наверное, тут причины
В Неземном Происхождении Беллы:

Ещё младенцем выпала из Космической Каравеллы,
Летящей с Альфа-Центавра.

Воспитали Её Два Кентавра
В Роще Цветущего Лавра
Под Звуки Соловьиной Капеллы.

Звёзды в Небесной Трещине,
Словно угли в золе.

Трудно Космической Женщине
На нашей Грубой Земле.


#

Пошатываясь, завалился Юрий Олеша.

Сказал, что Он – самодоставляющаяся депеша
Из Будущего, Светлого и Прекрасного.

Я давно понял: в Олеше нет ничего опасного.

Никто ни в чём не замечен и не виноват.
Олеша – Представитель Реализма простого и ясного:

Просто Пьяненький Писатель, Товарищ и Брат.


#

Приходил Жуковский.

Ругал климат московский.
«Мадам Клико» пил.

Брезгливо морщась, язвительно говорил
О Забывших Порядочность Москвичах.

То и дело в Его речах
Проскальзывала тоска по Чистому Романтизму.

Когда я рассказал Ему, как мы Всей Страной идём к Коммунизму,
Плюс – кто что за последние двести лет в Стихах накалякал,

Жуковский заплакал,
Перешел к Полному Непониманию

И уехал в Германию.


#

Вальяжно приходил тучный Иван Крылов.

Доставал бутылку «Смирновъ»
Без слов,
И мы молча пили.

Мы вообще с Крыловым никогда ни о чём не говорили.

Придержи свою Речь и уга;сни:
Из любых человеческих слов
Небезызвестный Сергей Михалков

Уже навострился делать Советские Басни.


#

Хармс приходил.

Абсурдных Людей приводил.
Меня эти Абсурдные Люди пугали.

Едва ли
Они понимали,
Кого ругали,
И насколько опасны их речи.

Хармс с видом Предтечи
Говорил о Скором Пришествии Зелёного Червяка

И намекал, что пока
Мы к Пришествию Зелёного Червяка

Ещё не готовы:
Мешают Рассудка Оковы.

Когда Хармс уходил
И Абсурдных Людей за собой уводил,

Мне было пить валериану впору.

Но надо было ещё отправить записанный разговор
Курирующему меня с давних пор

Товарищу Майору.


#

Кто только не приходил.
Чего только не говорил.

Я всех принимал и этим себе вредил.

Но – пока в контакт не войдёшь,
Пока ночь не проговоришь,
Никогда не поймёшь:

Повезло или себе навредишь?
Путь Просветления – Это или Дурак на Дуре?

Приходите, Дамы и Господа:
Сёстры и Братья в Литературе:

У меня открыто всегда.


#

Приходили Братья Стругацкие.

За ними по пятам шли какие-то Штатские,
Но с явно Военной Выправкой,

И занимались тщательной выбраковкой
Всего лишнего из речей Аркадия и Бориса.

Следом крался Хитрый Подлиза
Из числа Молодых Фантастов.

Чуть дальше шествовали Толпы Энтузиастов,
Ищущих в Текстах Братьев Тайные Смыслы:

Каждый – Сталкер, глаза пылают, уши обвислы,
Весь Мир Им Зона.

Но Стругацким с Ними общаться нету резона.
Дел более важных полно у Братьев Стругацких.

Хотя, если взять Большую Литературу,
Бывает масса Последствий самых дурацких
И странных влияний Вымысла на Культуру.

Потом Борис и Аркадий тихо уходят.

Сталкеры у Костров хороводы водят,
Выкрикивая Тексты Романов Братских,

И Молятся на Лики Братьев Стругацких.


#

Приходил Довлатов.

Принёс пять домкратов.
Сказал, что надо поднять Литературу,
Но другую аппаратуру
Использовать не разрешают.

Вечно Им здесь мешают.
Вечно Их здесь гнобят.

Поэтому многие и решают
Пополнить Эмигрантов Отряд.


#

Проходил Катаев.

Говорил об Укрощении В Себе Шалопаев.
Утверждал, что добился Большого Успеха.
Вот только в глазах Его не было Смеха.

Я спросил Его: – Валя, куда вы девали свой Смех?

Катаев не стал отвечать при всех,
Но потом наедине признался,

Скрывать даже и не пытался,
Всё в подробностях рассказал,
Следы Отрезанных Крыльев на спине показал,

И – я испугался,
Заплакал, начал кричать…

Нет, неспроста
Есть в Биографиях Писателей такие места,

О которых лучше молчать.


#

Приходил Галич.

Ложился около Дачи в траву навзничь
И подолгу смотрел в Небеса

Каждые полчаса
К Нему приходили то Ангел, то Чёрт.

Однако Галич был твёрд:
Никому не хотел поддаваться

И предполагал, что именно так Он сумел оставаться
Только Собой.

На самом деле, это не Ангел и Чёрт ведут Бой,
А только лишь Сам Человечек,

Поэтому вдруг складываются из Словечек
Песни Любви или Песни Борьбы.

Небеса бескрайни и голубы;.
Галич безумно хорош.

Облакам пофиг,
Что Подлость, что Подвиг.

Без бутылки здесь ничего не поймёшь.


#

Приходил Роберт Рождественский.

Я как раз сменил Портрет Хрущёвский на Брежневский.
Я вообще всю дорогу
Иду со Временем в ногу.

Много Людей пыталось
Найти себе Адекватного Главаря.

Хотя порой мне казалось,
Что портрет Сталина я снял зря.

Ночь коротка.
Все живые пока.
Бытие зависит от Силы Движущей.

И лежит на Машинке Пишущей,
Утомившись от клавиш, рука.


#

Приходил Зощенко.

С откровеньями было тощенько.
С днюшкой было плохонько.
Сидели тихохонько.

Главное – Уменьшительный Суффикс вовремя вставить,
От Себя Себя как можно меньше оставить:

Может быть, тогда получится хоть на что-то, но опереться.

Ночь страха. Боль сердца.
Значит, живые. Значит, и в этот раз

Опять будет Очень Смешной Рассказ.


#

Тэффи приходила.

Ручкой по бумаге водила,
Чем в ажиотаж приводила
Массу Различных Мужчин.

Некоторые, несмотря на возраст и чин,
Пытались пойти за рамочки разговорчика.

Тогда Тэффи элегантно обламывала Ухажорчика,
И это вызывало у Неё прилив Вдохновения.

Всегда приятно смотреть на Гения.


#

Опять приходил Шукшин.

Точнее, спускался с Вершин.
Ещё точнее, что-то Ему, видать, от Меня было надо.

Иначе бы в наше Интеллигентское Стадо
Он ни ногой.

Назвал Литературу Старой Каргой.
Сказал, что ублажать эту Стерву Ему Надоело.

Что молчать Он не будет, что у Него наболело,
И что Ему больно за весь Советский Народ.

Потом вдруг спросил, не знаю ли я, где Вход
В Хранилище Заготовок Гениальных Русских Романов?

Потому как, говорят, ещё Царь Николай Романов
Приказал разработать на случай Всемирной Войны,

Чтобы если даже не будет Нашей Страны,
Не погибли Русская Культура и Цивилизация…

Я промолчал. Не та это Информация,
Чтобы доверять кому-то без Разрешения Свыше.

Шукшин, матерясь, ушёл. На соседней крыше
Снайпер опустил винтовку и платком вытер глаз.

Акция откладывалась на другой раз.


#

Приходила Барто.

Отказывалась снимать норковое пальто.
Говорила, что не доверяет Молодым Литераторам,

Которые, судя по некоторым факторам,
Более думают об Алкоголе, чем о Литературе.

Во всей Её фигуре
Выражалась одна из Педагогических Сложных Задач,
Наполненных Жаждой Знаний и Социализма Светом:

Передать Правильность Мира по факту того, как Не Тонет Мяч
Через Радость Девочки Тани, узнавшей об этом.


#

Приходил Державин.

Сказал, что Он Стихов Каторжанин.
Попросил Рюмку Водки.

За окном шли куда-то две Пышных Молодки.
Державин проводил Их тяжёлым взглядом.

Взгляд все время спотыкался о груди и тазики.

Классики практически всегда рядом,
Но порой трудно поверить, что Они – Классики.


#

Приходил Игорь Северянин.

Вел себя, как Наглый Инопланетянин
В захудалой Галактике.

Хотел показать одной Деве на практике
Законы Всеобщего Футуризма,

Но Дева, заражённая Бациллой Антагонизма,
Предпочла Есенина как Выразителя Русской Души.

Слава, сколько Ты за ушком Её ни чеши,

Сколько ни корми и ни грей Любви Светом,
Сколько ни разгоняй Пугающий Мрак,

Изменит тебе с Первым Встречным Поэтом
Или – не Поэтом, а Просто Так.


#

Стесняясь, приходил Виссарион Белинский.

С виду – хилый, но внутри – исполинский.
Излагал свои взгляды.

Говорил, что Писателей Наших Плеяды
Надо срочно организова;ть:

Каждому Подсказку Правильных Идей дать
И приказать Никому Идеи Эти не нарушить.

Литературу переустроить,
Весь Мир Прошлый разрушить,
Новый Построить…

Где-то я это уже слышал.

Я даже знаю, откуда Он эту чушь выжал.
Слава Богу: у Белинского дело не идёт дальше слов.
Но Ему уже Многое По Плечу.

Читать Его статьи я не готов,
Потому что – искренне не хочу.


#

Приходил Денис Давыдов.

Среди Гусаров всех видов
Давыдов – единственный Настоящий Гусар.

В мессенджере у Него лихой Аватар:
Мчащийся во весь опор с саблей наголо Чёртик,

Давыдов принес бутылку вина и тортик.

Вечер за окном во всей красе темноту показал.
Бокалы наполнялись снова и снова.
Было много шуток и смеха.

Но – главное: Давыдов вообще не сказал
Ни одного ехидного или скверного слова

Про Товарищей из Литературного Цеха.


#

Приходил Маршак.

Это со стороны Маршака был серьёзный шаг.
Обычно Маршаку некогда: Он пишет.

Сознательно ничего не видит, ничего не слышит,
Ни с кем не общается,
В Литературных Кругах не вращается.

Завидую Маршаку.

Я все вижу, всё слышу, со всеми общаюсь,
Везде вращаюсь

И скоро от этого стану совсем «ку-ку».


#

Приходила ли Юнна Мориц?

Или Её уже украл Горец
Ещё до прихода?

Такова уж Горцев Природа:

Все время красть Юнну Мориц.
Горцам в застолье нужен Истинный Стихотворец.

Хочется шампанского и немного устриц.
Ну ещё, может быть, какой-нибудь красной икры.

Но ещё больше хочется, чтобы Юнна вошла вдруг с улиц
И в Стихах похвалила Мои Миры.


#

Приходил Тарковский.

Приносил перевод, в черновике пока,
Со Старо-Петербургского Языка
На Ново-Московский.

Порой мне кажется, что Тарковский
Меня постоянно пытается обдурить.

Не буду с Ним больше пить.


#

Приходил Саша Чёрный, по Сатире Дежурный.

Рассказал Анекдот Нецензурный.
Звал на Берег Лазурный,
В Париж или на Экватор.

С виду – Поэт Культурный,
Всем друг-приятель,
А по сути – Циник и Провокатор.

Не Советский Писатель.


#

И опять приходил Шукшин.

Говорил, что устал от Города и Машин.
Плакал, что хочет назад, в Деревню: Правду искать.

Не буду Его больше впускать.

Шукшина для меня много слишком.
Лучше посижу один и с винишком.


#

Приходил Фадеев.

Сказал, что терпеть не может злодеев,
Геев, богатеев, иудеев,
Протоиереев, лицедеев, фарисеев,
Шибких грамотеев, халдеев,

Книгочеев,
Сочинителей ямбо-хореев,
Работников музеев
И празднования юбилеев,

Но более всего не любит Советских Писателей,

Хотя именно Ими он вынужден руководить,
Причём – добился потрясающих Результатов и Показателей…

Да уж. Тяжёлый случай. Как тут не пить?


#

Приходил Кир Булычёв.

Говорил про Леонида и Владимира Ильичёв.
Причём, утверждал, что ни о ком другом
Ни с Товарищем, ни с Врагом
Говорить не стоит.

Говорил, что Его вообще беспокоит
Позиция Интеллигенции.

Отмечал некоторые тенденции,
Сентенции,
Референции,

А потом вдруг сказал, что Он сейчас от Бабенции,
И с Ней Они тоже обсуждали всю ночь Ильичёв.

Фантаст этот Булычёв.


#

Слава Богу, Пушкин опять приходил.

Среди ночи меня разбудил:
– Вы что, – говорит, – сударь, дрыхните?

Этак вы в неизвестности сгинете.
Соблаговолите писа;ть!

Я от стыда не знал, что сказать.

Ответить не смог вразумительно:
Действительно…
Непростительно…
Веду себя расточительно…

Но тут Пушкин увидел у меня под одеялом Мими.

Всплеснул руками и закричал: – Mon ami!
Если вы с Дамой, это – дело другое!

Это дело для Поэзий благое!
Я прослежу, чтобы вам никто не мешал!

И убежал.

Лишь посуда зазвенела в буфете.
Лишь промелькнул в ночи огонёк шального такси.

Вот поэтому Пушкин – главный Поэт на Свете,
А уж тем более – на Руси.

 
#

Приходил Карамзин.

Презрительно говорил о Народе как сборище образин,

Пассивном быдле, которое гибнет без Управления.
Называл Свободу разновидностью Уголовного Преступления,

А Демократов –
Сборищем Дегенератов.

Гордо рассказывал, как направил Историю
В Монархическую Акваторию.

Пытался всучить мне этой казённой,
Им же изобретённой
«Истории государства Российского» том…

Хорошо, что прервав Карамзина базары,
Ворвались Санитары

И вовремя вернули Его в Дурдом.


#

Приходил Демьян Бедный.

От ужаса бледный:
Ему приснилось, что Его расстреляли,

И что теперь едва ли
Он сможет Восхвалять Родную Полянку.

Я дал ему валерьянку.


#

Приходил Брюсов.

Говорил, что нашел массу плюсов
Во Всём и Везде.

Призывал меня держать Стих в Революционной Узде.
Я пообещал, что обязательно буду.

Брюсов спросил, верю ли я ещё в Будду?
Я ответил, что нет, и что Будду убрал за шкаф.

Брюсов обрадовался, и намекнул: кто прав,
В кого нужно Верить Сегодня,
И в ком Сегодня Сила Господня.

Я вежливо согласился.
Под окошком скучал Филёр.

Через час Брюсов напился,
И мы стали хором петь Революционный Фольклор.


#

Приходила Вера Инбер.

Сказала мне: – Mein lieber,
Не одолжите ли старой кокетке,
Никому не нужной Поэтке,
Какой-нибудь револьверец?

Был у меня Любовник, тот еще перец,
Прогнать не могу, остаётся лишь застрелить!

Я уговорил Инбер со мною шампанским горе запить
И, забив на Жизни Бессмысленные Перепады,
Пировать безостановочно целый век…

Это было ещё до Ленинградской Блокады.

Вера Инбер была ещё
Совсем Другой Человек.


#

Приходил Левитанский.

Мы, изображая Отряд Партизанский,
Скрывались в Ближайший Лес
И начинали процесс
Испивания Боевых Эликсиров.

Сами Себе за Солдат и за Командиров,
Сами Себе за Комиссаров и Генералов,

Чисто по совести, без Штрафбатов и Трибуналов,
Все пули мимо, все снаряды не в нас.

Ну а теперь за то, что Господь нас спас.

– Что происходит на Свете?
Спокойно ли на Планете?
Мир не сошел ли с ума?

– Просто Зима, Юрий Давидович. Просто Зима.


#

Приходил Лебедев-Кумач.

Говорил, что не видит Более Важных Задач,
Чем Оптимизм и Радость в Песнях.

Чтобы пели во всех Городах и Весях,
Преисполняясь Светом Социалистических Перемен.

При этом, как мой Товарищ и Истинный Джентльмен,
Лебедев-Кумач искренне предлагал устроить меня на «Мосфильм».

Чаще всего мы пилим
Сук, на котором сидим.

Чаще всего мы себе вредим,
Сомневаясь, что Человек – сам себе биограф.

Вот и сейчас я говорю Лебедеву-Кумачу,
Что, конечно, очень хочу,

Но сильно сомневаюсь, примет ли меня Советский Кинематограф?

И – не зазорно ли Интеллигенту так себя упрощать,
Как этого требует при Заказе Песен Родина-Мать?


#

Приходил Николай Рубцов.

Негодовал на литерату;рствующих Подлецов.
Остро переживал Их плохие слова о Его Творчестве.

Говорил, что подумывает об Аскезе и о Затворничестве,
Потому что просвета нету, сколько ты ни борись…

Боже, как мы с Ним напились.


#

Приходил Шпаликов.

Приносил с собой сумку шкаликов,
Но я пить не стал.

Что-то я за последнее время устал
От Ярких Представителей Русской Литературы.

Что-то Их Внушительные Фигуры
Стали меня утомлять.

Что-то захотелось мне сегодня опять
Вернуться к Какой-нибудь Прошлой Жене.

И, в себе не вполне,
Шпаликову я не открыл.

Ангел Шпаликова, грустен и белокрыл,
Поблагодарил меня взглядом.

Тяжело Ангелу рядом
С Поэтом Подобной Величины.

Вечера нынче слишком длинны.

У Шпаликова с Жизнью не закрыт счёт.
Ещё действителен Его Приключений Билет.

Он наверняка сейчас попрется к кому-то ещё.
Но таких, как я, Добрых Людей практически нет.


#

Приходил Илья Эренбург.

Вспоминали с ним Петербург.
Потом вспоминали Париж.

Но немножечко лишь,

Да и то только с точки зрения
Полного осуждения
Русской Эмиграции.

Эренбург рассказал про Особенные Высокие Вибрации,
Которые исходят от Руководителей.

Потом добавил, что определяет Вредителей
Как раз по другим Исходящим Вибрациям: Низким.

Дым трубок скапливался под потолком.

Ерунда, что Эренбург не был мне Другом Близким.
Самое главное – не был Врагом.


#

Ванечка приходил Барков.

Приносил пачку Запретных Стихов.
Я, как всегда, дивился Его Свободе:

Всё, что веками тайно копилось в Народе,
Он сделал Частью Литературы.

С Ванечкой были Две Светских Дуры.
Они от Его Текстов хихикали и веером прикрывали лицо.
Тут у меня созрел Некий План.

Пока я усердно подливал Первой винцо,
Барков уже оккупировал со Второю диван.


#

Михаил Светлов
Приходил прямо из-за столов.

Говорил о прогрессе
В важнейшем для Литературы процессе
Правильного испивания.

Я гордился тем, что тоже – Его Компания,
Ныне и присно и во веки веков,

И что нам опять удалось ускользнуть в Питие от Внимания
Всех Подряд Карающих Дураков.


#

Твардовский приходил.
Тёркина с Собой приводил.
Но я почему-то опасаюсь этого всегда чрезмерного Балагура.

Хотя без Него бы Советская Литература
Была не такой.

Тёркин у меня непосредственно связан Со Страшной Войной,
А я хочу исключительно Мира.

Но Жизнь простотой строга.

От шуток Тёркина ходуном ходила квартира.
И со смехом хотелось поубивать Врага.


#

Приходил Юз Алешковский.

Приносил Коньячок Кремлёвский.
Говорил, что Большие Начальники,
За Родину Отвечальники,
Его «Окурочек» любят.

Магнитофон врубят,
Пьют круто и плачут,

О Сталине с тоскою судачат,
То ругают, то превозносят.

А утром, проспавшись, Органам Приказанье выносят:
Алешковскому выдать Коньяк
Плюс деньгами трояк,

Но при этом – усилить Бдительность!

Падающего снега за окошком медлительность.
Застолий приятная длительность.
Я никого не ругаю и никого не сужу.

Миры в снежинках медленных тонут.

Завтра Куратору из КГБ всё доложу,
И меня, слава Богу, опять не тронут.


#

Приходил Кюхельбекер.

С опаской косился на Рояль «Якоб Беккер»,
Дивился на дорогущий фарфор в буфете,
Поражался моей золочёной карете,

Зажиточности моей удивлялся.

Стеснялся,
Адаптироваться к Литературной Жизни пытался,

Но вскоре понял, что не может стать в Сочинительстве Авантюристом,
Дабы сыто Писать На Правительственный Заказ,

Пытался вызвать меня на дуэль, примкнул к Декабристам,
И сгинул в Ссылке, ненавидя Всех Нас.


#

Приходил Тютчев.

Просил относиться  к нему добрее и чутче.
Слушать Творения Его больше и чаще.

Топал ногами, кричал рычаще,
Ругал Соратников По Перу,

Плакал горько: – Я скоро помру!
Простите Мне глупых речей грехи!

Да уж: плющило Тютчева и кидало.
Но это Ему отнюдь не мешало

Писать восхитительные Стихи.


#

Приходила Римма Казакова.

Говорила: – Привет, Казанова.
Расскажи, что у Тебя На Любовном Фронте?

Но я никогда ничего не рассказывал Этой Поэтической Тёте.

О Любви не надо много трындеть.
Пишите Стихи, а меня не троньте:

Мне ещё надо Много Успеть.


#

Приходил Бажов.

Говорил много прекрасных Слов
О Фольклоре Урала.

Другая Тема Бажова мало интересовала:
Только Фольклор и Урал.

Если бы я это чуть раньше знал,
Я бы Бажову двери не открывал.

Птицы петь перестали.
Сломались даже те, кто из стали.
Слабые перемёрли.  Терпеливые жутко устали.

Господи, как же меня достали
Фольклор и Урал.


#

Приходил Фет.

Он, конечно, Поэт,
Но ещё и помещик.

Судьбы своей хитрый резчик:
Умеет устраиваться,
Правильно подстраиваться
И отсеивать всё, что неликвидно.

Жаль, что во мне Помещика нет.

В этом плане мне очень завидно,
Что я Поэт, не такой, как Фет.


#

Приходил Кирсанов.
Приносил Цинандали и Круассанов.

Говорил, что Поэтический Мир искарёживается.
С Литературой Вопрос стоит: либо – либо.

Вечно Он всё усложняет и выёживается.

Но за Цинандали и Круассаны спасибо.


#

Приходил Сумароков.

Хотел сразу дать мне один из Уроков
Правильного Стихописания,

Но я имитировал Потерю Сознания.

Вечер чертил силуэты на стенках.
Сумароков ушёл, аккуратно погасив свет,
Лишь надменно бросил: – Зело слаб в коленках

Ныне пошёл Поэт.


#

Приходил Ба;льмонт.

Поэтический Мамонт
Из Древних Миров.

Я к разговору с Ним всегда не готов:
Его эрудиция меня подавляет.

То, что Ба;льмонта вдохновляет,
Меня раздражает.

От общения с Ба;льмонтом я изнываю
И надолго теряю
Способность Поэтически петь.

Нет больше сил терпеть
Этого Напыщенного Индюка.
Нет мне большей, чем Ба;льмонт, напасти!

Всё. Не могу. Донесу на Него в ЧК.
Скажу, что Он  против Советской Власти.


#

Приходила Маргарита Алигер.

Я Ее сразу ставил в Пример
Всем остальным Литераторам,
Муз Эксплуататорам,
Собравшимся за столом.

Алигер вначале отнекивалась, но потом
Говорила, не скрывая горькие вздохи:

– Я всего лишь – Человечек своей Эпохи.

Кстати, вы читали с Последнего Съезда Доклад?
Положите мне крабов, ветчину и салат.
Поэт должен быть всегда в курсе Свежих Партийных Решений.

Алигер Гений.

Буду в дальнейшем действовать, как Она,
И меня тоже узнает Страна

В плане Стихотворений. 


#

Приходил Апухтин.

Корабль, навсегда бухтин,
Навеки вставший у пирса,
Вынужден следовать якоря, как компромисса:

Не плавает уже никуда.

Иной раз думаешь: как Его держит вода?
Как Он ещё жив?

Листы перед собой положив,

Пишет Гимн не Победителю и Герою
Нашего века,

А паре Гнедых, запряжённых с зарёю,
И везущих в Последний Путь Маленького Человека.


#

Приходил Князь Вяземский.

Подход к посиделкам имел Князьевский.
Обожал умные Интеллигентские Разговорчики.
Под водочку предпочитал солёные помидорчики.

Искренне Диссиденствовал.
От Свободы Слова блаженствовал.

Тиранию всячески осуждал.
Перемен скорых ждал.
О вреде Либералов предупреждал.

Истину говорю вам:
О Родине думал, но не забывал и Дам.

Шампанского пробки стреляли.
Блистали на груди Ордена и Медали.

Кру;гом шла Голова.
Все были мо;лоды и лихи;.

Какие изумительные говорили Слова.
Какие потрясающие читали Стихи.

Собирались не зря, говорили не зря,
Каждый был Поэт, Патриот и Борец.

Над Россией вставала Окровавленная Заря.
Разговоры записывал какой-то Подлец.

У нас, Господа, опять, как всегда.
Но всё будет классно, в конце концов.

Налейте шампанского, Господа
И – не забудьте про Подлецов.


#

Пытался прийти Герцен.

А у Меня замочек на дверце:
Зачем мне Герцен с Его Отношением к Власти?

Однажды я прочитал Герцена, с тех пор грущу.

Нет большей для России напасти.
В Квартиру я Герцена не пущу.

От Болтунов всё главное горе.
Болтун для Родины вреднее, чем Вор.

Господа! Герцен сидит в коридоре.
Ни в коем случае не поддавайтесь на разговор.


#

Приходил Введенский.

Человек Вселенский,
Адепт Зауми и Абсурда Мира.

Слов Дикий Транжира.

Я никогда не понимал: что он от нас всех хочет,
Когда читает свои стихи?

О чём Пророчит,
И – главное! – за какие Грехи
Я должен всё это слушать?

Оставалось тихо сидеть и кушать,

Пока Он читает,
Над Смыслом витает
С Другой Его Стороны.

Из Селёдки торчит костей арматура.

Бедная Русская Литература,
Где все делают вид, что тоже умны.


#

Приходил Николай Глазков.

Все крутили пальцами у висков:
– На шиша
Ты позвал этого Алкаша?

У Глазкова с Разрешающей Властью полная ерунда!
Ему не место на Сборище Признанных Талантов и Индивидов!

Спокойно, Дамы и Господа.

У меня должна быть всегда
Представлена Советская Литература Всех Видов.


#

Опять приходил Гоголь.

Говорил, что Ему отвели Цоколь
В Доме Писателей

И приставили Двести Двадцать Пять Наблюдателей,
Чтобы те записывали за Ним каждое слово.

А ежели что не то скажет рисково,
Строго проконтролировать
И сразу же изолировать,
Заперев Гоголя внутри Цоколя.

Самое интересное в россказнях Гоголя –
Что все они ложь и выдумки, Господа.

Как всегда:
Ни одного слова Правды.

Для Гоголя большей нету отрады,
Чем окружающих мистифицировать.

А вот насчет того, чтобы Гоголя изолировать…
Может, и надо бы иногда.

Сюжет круто заверчен.

Очень трудно с Гоголем, Господа,
Хотя – без Гоголя, как я понимаю, не легче.


#

Приходил Даниэль.

Пили с ним самодельный эль.
Даниэль говорил о Вселенском Засилье Зла
И Советской Власти, которая не туда завезла.

Я умолял Его сменить Тему:

Нельзя побороть Систему.
Разумнее ждать, пока Система сама загнётся.

Потом опять слушал, как Речь Даниэля льётся,
И завидовал Даниэлю.

Зима, разваливаясь, подходила к Апрелю.
Я знал, что сегодня опять не усну:

Несясь к Свету по отданному Тьме тоннелю,
Многие не переживут эту Весну.


#

Приходил Борис Заходер.

Всем Детским Поэтам Пример,

Всем Девам Галантнейший Кавалер,
Носитель Редких Для Нашего Времени Вер
В Добро и Людей.

Говорил, что в Детских Стихах Главный Принцип – балдей,
Под видом Свободного Балдежа уча Думать.

Он это сумел дотумкать,
Пока шёл сквозь Две Жутких Войны.

Ещё Заходер говорил, что мы не вольны
В своих Выборах Поприщ.

На тарелке лежал Красный Овощ
Под названием Помидор.

Весь коридор
Переполняли Поэты, рвущиеся поговорить.

Но я уже сумел себя от Них оградить,
Чтобы никто не смог меня опять и опять
Отвлекать,

Когда приходил Заходер.


#

Приходил с гитарою Башлачёв.

Ругал Дураков, не ведающих Дури Краёв,
За Навязанное Ими Мироустройство.

Сам весь не Здесь, в глазах беспокойство:
Как опять
Сегодня не дать

Тиранозавру Реальности откусить тебе, Душой Голому,
Бедную голову?

Он уже почти упустил Судьбы Своей Нить.

Он уже весь
Как бы не Здесь.

Но я всё же успел Его покормить.


#

Приходил Вертинский.

Говорил, что Век сейчас Сатанинский,
И стоило бы Больше Думать о Боге.

Он даже разместил эту Мысль в Своём Блоге,
Где выложены Треки Песен и Их Слова

Как бы в пику страданий вечных Судьбы-Лентяйки:
Новенькие Времена – Другой Жизни Глава.

Лично я всегда ставлю Александру Николаичу лайки.


#

Приходил Расул Гамзатов.

Говорил, что Союз Мясокомбинатов
Выдал Ему разных Колбасок и Сервелатов,
Стихи Его нежно любя.

А Охрана Вождя –
Хванчкару и Киндзмараули.

Хорошие для Поэтов Ветра подули.

Теперь Они не дадут Нам, Поэтам, пропасть.

Расул сказал, что Он узнал из надёжных рук,
Будто я тоже скоро войду в Признанных Круг

И мне тоже выдаст много чего Наша Классная Власть.


#

Приходил Гиляровский.

С ним были какой-то Клоша;р Московский
И некая Торгующая Собой Дочь Греха.

Ночь выдалась неплоха.

Клоша;р оказался спившимся Социалистом,
А Дочь Греха – бросившим Науку специалистом
По Древним Культурам Востока.

Гиляровский улыбался в усы
И говорил мне: – Не ссы!

Лично к нам Судьба не настолько жестока.


#

Приходил Глеб Горбовский.

Ругал меня за Образ Жизни громоздкий.
Говорил, что всё лишнее, кроме Стихов.

Мир только таков,
Каким Мы Его видим.

Качается на Том Винте, который Сами завинтим,
И поскрипывает Мелодию, которую Сами Мы Сочиним.

– Вот, Глебушка,
Возьми с Маслицем Хлебушка:

Не Вином же питаться одним.


#

Приходил Степан Щипачёв.

Говорил на тему Пения Соловьёв,
Журчанья Ручьёв,
Прыганья Воробьёв
И Другой Весенней Активности в Прочей Природе.

Всё это было чем-то вроде
Разминки перед Лирическими Стихами.

Отары Слов ведомы Умелыми Пастухами.
Табуны Рифм подчиняются Правильному Вожаку.
Знаки Препинания уже нашли своё Место Во Фразе.

Щипачёв знает, что каждую Им написанную Строку
Представители Народа будут повторять в Любовном Экстазе

Поэтому, собственно, я ещё Бутылочку и волоку.


#

Приходил Эдуард Успенский.

За ним шёл Хор Детский.
Хор пел песенку Чебурашки.

Следом шли Криминального Вида Мордашки
И пели Шансон.

Следом шёл Голубой Вагон.
Вагон был безнадёжно пуст и очень грустил.

Простите, Детки.
Такие Случаи редки,

Но Успенского я не впустил.


#

Приходил Танич.

Мы считали с Ним налич
И шли за пивом.

Продавщица в прикиде красивом.
Город в осеннем убранстве.
Земля летит в Бесконечном Пространстве.

Люди смеются. Пушки молчат.

Отовсюду Танича Песни звучат.
Нам не мешает никакая фигня.

Хорошего Дня.


#

Князь Одо;евский приходил.

Декабристов с Собой приводил.
Торжественно говорил:

– Ах, Господа,
Везде, всегда

Борьбы Своей мы поднимем знамя!
Из искры ещё возгорится Пламя!..

(Ну да. И в Пламени этом сгорит
Дворянство, как больше ненужный вид,

Плюс – Тот, кто это всё говорит).


#

Приходил Сапгир.

Мы устраивали Мировой Пир
И Океан Баловства.

Подползали какие-то Странные Существа,

Реальности Ненавидящие,
Слабо Пишущие,
Но Словами Упорно Движущие.

Сапгир говорил: – Пусть сидят.
Хоть поедят.

Но на мой взгляд,
Потакать Дилетантам – Смертельный Яд
Для Русской Литературы.

Итак уже всюду Одни Их Фигуры,
Льющие Мёртвых Строчек Еле;й и Клей

И склеивающие из Людей Мелких Скотин Скотинович.

Впрочем, Бог с Ними, Генрих Вениаминович.
Просто налей.


#

Приходил Козьма Прутков.

Как всегда: без портков,
Прикрывая Рукописью Интимные Части Тела.

Говорил: – Муза, дура, от Меня опять залетела.
Быть Стихотворну Чаду!

Пили и хохотали с Ним до упаду,
Вдоволь Себя развлекая и классно поговорив,

Хотя и Он, и Я – всего лишь Литературный Миф.


#

Приходил Асадов.

Он прошел Сто Адов,
Теперь на глазах Повязка.

Муза моя, лоботряска,
Кокетка и вертипопка,
Не мозг, а колкостей топка,

Асадова чрезвычайно не любит.

Считает, что Стишкописание Его губит
Сердца Молодежи.

На ней из одёжи

Только кулон в виде Сердечек и Виноградов.
Выбор простой: либо Полюбит, либо Обидит.

Наверное, хорошо, что Асадов,
Геройски пройдя Сто Адов,

Это не видит.


#

Приходил Багрицкий Эдуард.

Конечно, Он – Советской Поэзии Авангард.
Но для меня слишком шумный.

Шум отпугивает Муз от Пишущего,
Меняя Сущность Импульса, Стихами Движущего.

Двери я Багрицкому не открыл.

Наблюдал из окна Его танец безумный
И тихо поглаживал Перышки Своих Крыл.


#

Приходил Баратынский.

Я хотел поговорить о том, что Белинский
Просто глуп и ничего не понял в Его Чудесных Стихах,

Но в глазах Баратынского были такие горечь и страх,
Что я не решился.

Разговор тёк и длился.

Я жаждал, чтобы Баратынский от Хулы Белинского излечился,
Но Белинский уже оболгал Русскую Литературу вконец.

Так что Баратынский, к сожалению, был не жилец.


#

Приходил Ва;гинов.

Приводил Чертей и Ангелов.
Те и другие прикидывались Поэтами.

Но Вагинов всегда мог объяснить мне
Понятно и просто вполне
Их Суть за Словесными Пируэтами:

Кто Их Кумир и Кто Командир.

Всякий раз, когда рушится Старый Мир,
И на Его руинах Нечто Новое возникает

Много Разных Существ Сюда к Нам проникает.

В Ком Природа Чёртова, а в Ком Ангелова?
Спросите у Вагинова,
Пока Он Здесь и не улетает:

Вагинов точно знает.


#

Приходил Какой-то Неизвестный Писака.

Сам Дурак, Писанина – дрянь до последнего Знака:
Мутный Представитель Мутных Времён.

Господи, как хорошо, что я не запоминаю Имён,
Грома Побед, злого блеска стали

Из Того Мира, который Проклятьем был заклеймён,
Ибо – Голодные и Рабы, как позвали, встали.


#

Приходил Иннокентий Анненский.

Стихи от Бога, характер Агнецкий,
В Голове Экзистенция,
В Душе Греция.

Петербург – в Классицизм загнанная Венеция.

Бог, Совесть, Тоска, Му;ка, Отчаяние.
Народов постепенное одичание.
Эпохи Просвещения окончание.

Ногою нервическое качание.

Я мог бы разговаривать с Анненским целыми днями
И разговоры никогда не кончать,

Но Новый Век уже стоял за дверями,
И мне приходилось учиться молчать.


#

Приходил Бахтин Николай Николаевич.

Говорил, что в России Один Царь: Беспорядок Раздра;евич,
И Одна Царица: Свободолюба Болта;евна,

А Сама Россия  Врагами отра;влена
Ещё во времена Петра Первого,

С перепоя нервного,
Вот кого бы надо в тюрьму!

Но кроме меня этого Бахтин не говорил никогда никому.


#

Приходил Бурлюк.

Приносил бурдюк,
Полный вина.

С интересом смотрел на
Мир стеклянным глазом.

Глаз видел всё разом.

Бурлюку оставалось только зарисовать,
Чётко и ясно,

Или же – прорифмовать,
Что Бурлюк делал не менее классно,
Воспринимая Прошлое, как Чистый Лист.

А что вы хотели? Всё-таки – Футурист.

Вино никогда не кончается в бурдюке.
Кисть остается подвластна Руке.
Чудесны Стихи в последней подборке.

Даже не скажешь, что Бурлюк уже умер в Нью-Йорке.


#

Приходил Батюшков.

Садился подальше от Женских Платьюшков.
Смотрел тревожно.

С Личной Жизнью у Батюшкова было всё сложно.

По краешку Поля Зрения,
Имея Отвратительные Намерения,
Ползли в Мир Разные Бесы,

Намереваясь подчинить Себе Все Процессы
Его Бытия.

К тому же, Какой-то Безжалостный Судия
С давних пор

Всё время зачитывал Батюшкову Приговор.

Голова болела.
Муза мимо летела,
Но Его испугалась.

Передышка в Сумасшествии не полагалась.

Хотя, вполне может быть,
Если Яму Привычных Представлений не рыть,

Отключить Умы
И признать Паритет Сторон, –

Сумасшедшими были Мы,
А Единственно Не Сумасшедшим – Он.


#

Ба;теньков приходил.

Он меня сразу предупредил,
Чтобы никаких разговоров:

Только во;дочка, салатик из огурцов-помидоров,
Курица, каша да квас.

И чтобы за стол пригласить тех, кто слушают нас:

– Пожалуйте, Господа!
Примите откушать предложение.

Каждому надобно иногда
Человеческое Отношение.

Я это в Тюрьме чётко осознал, Господа.


#

Приходил Виктор Боков.

Говорил, что мечтал бы сбежать с Уроков
Наказания и Неотсвечивания
В условиях Абсолютного Расчеловечивания.

Стихи просты,
Как Лес и Кусты,
Как Река и Деревня.

Мелодия древня:
Так пели ещё в Самом Начале Руси.

Господь Всех Спаси.


#

Приходил Веневитинов,

Садился, ноги вытянув,
Говорил о Поэзии Драматургии,
Уже умерший от Пневмонии
В возрасте двадцати одного года.

Но более Его интересовали Человек и Природа,
Как Несовместимые Вещи.

Проявления Природы для Человека зловещи.

Искусство, Религия и Наука идущего Века –
Это Области Торжества Человека.

Именно развивая Их,
Человек, если Он не Псих,
Отделяется от Природы

И Достигает Свободы,
Становясь Человек В Полной Мере.

Лично мне Веневитинов по Мыслям и Вере
Весьма симпатичен.

Впрочем, для Остальных Гостей вечер обычен.
Никто не заметил, что здесь только что был Поэт,

В Перспективе – перший,
Да только от Пневмонии уже умерший

В возрасте двадцати с маленьким хвостиком лет.


#

Приходил Визбор.

Говорил про свой Социальный Выбор:
– Я Альпинист, а не Диссидент.

Сидящий здесь же Приставленный К Нам Агент
Записал эту сентенцию на диктофончик.

Визбор поставил на стол Пива Бидончик.
Мы налили, и Он взял Гитару.

На звуки Песни вышла Моя Вумен из Будуару
И начала подпевать.

Но я не стал ревновать.

Я просто погладил Её волосы ры;жи,
Слушая Наши стучащие в такт Сердечки,

И тоже запел про Лыжи,
Которые так и стоят у Печки.


#

Делоне Вадим

Был под конвоем ко мне приводим,
Под видом в Режиме Содержаний Поблажки.

На самом деле, я был Сотрудник Литературной Шарашки,

В которой мы, Поэты,
Писали Правильные Куплеты
На Благо Родины под КГБ Присмотром.

Мой Куплет был выполнен в духе бодром,
И меня обязали Делоне этому же обучить.

Сели с Делоне пить.
Понимали друг друга легко.

До Конца СССР было ещё далеко.


#

Приходил Поэт Зоргенфре;й.

Его забыло Большинство Ныне Живуших Людей.
Но Зоргенфре;й не в обиде.

– Происки Чёрта в их чистом виде, –
Говорил Зоргенфре;й.

Дул Революции Злой Борей,
Сдувая Тех, кто Ей не по нраву.

Изменятели Мира, строя Свою Державу,
От Расстрела Поэта делались только бодрей.

Вот, собственно, куда делся Поэт Зоргенфре;й.


#

Приходил Исаковский.

Сетовал на Мир, временами Бесовский.
Читал Свои изумительные Стихотворения.

Потом попросил извинения
От имени Своего Поколения
Перед Моим Поколением.

Сказал, что у Него перебои с давлением,

А потом,
С перекошенным ртом,
Вдруг признался:

– Не думай, что я продался.

Мы все могли бы,
Как Внесоциальные Рыбы,
Плавать Свободно в Частном Пруду,

Но всё решено За Нас и Заранее. 
Впрочем, на Партийное Их Собрание

Я сегодня вообще не пойду.


#

Приходил Клюев.

Ругал Буржуев.
Хвалил Карающую Руку ЧК.

Рассказывал, как сдал Свояка.   

Нёс какую-то ахинею о Боге.
В итоге
Я Клюева выгнал вон.

Естественно, Он
Побежал на меня доносить.

Но я тоже умею Жить
В Согласии с Наставшими Временами:

Уже позвонил в Органы.

Те, кем Мы могли быть Оболганы,
Уже заблаговременно Оболганы Нами.


#

Приходил Павел Коган.

Говорил, что Советский Мир Врагами оболган,
Просил называть Его Революций Поэтом,

Стараясь при этом

Показать, как ведёт свою Бригантину
Не Через Грязь и Тину,
А в Свободном Чистейшем Море.

На широком-широком просторе,
Где ни лагерей, ни вышек,
С Верою в Обещанные ЦК Чудеса,

Бригантина, даже уже без Убитых Мальчишек,
Поднимает свои Романтические Паруса.


#

Приходил Коржавин Наум.

Несмотря на весь Свой опыт и ум,
Периодически
Читал Идеологически
Невыдержанные Стихи.

Всегда за столом обнаруживались Лопухи,
Которые Верили Каждому Слову,

И потому становились причастны к Улову
Сидящих здесь же Сотрудников и Агентов.

В среднем Лопухи и Агенты составляют 40%
От Народонаселения Мира.

Моя Квартира
Искони была Местом Повседневной,
Жесткой и Гневной
Борьбы За Направление Дел И Дум.

Все зависело от Позиции Выступавших.

Я так до сих пор и не знаю, зачем Коржавин Наум
Выбрал Себе Поприще Пострадавших.


#

Никогда не приходил Станислав Куняев.

Он считал, что я из тех инородцев и  негодяев,
Которые примазались к Русской Литературе.

Без этого Куняев никак.

Кто-то ищет Соратников по Культуре,
А кому-то нужен Придуманный Враг.


#

Приходил Рерих.

С Ним приходила Парочка Эзотерих.
Ещё с Ним приходили Махатмы и Гуру.

Эзоте;рихи, кстати, сильно повлияли на Литературу,
Переспав практически со всеми Писателями,
Моими Приятелями.

А я с Ними спать не стал.

Я наблюдал, как Рерих блистал,
И тихо зависти предавался.

Много я Гениев навидался,
Сам, как-никак, Гений,

Но таких, как у Рериха, Улётов и Творческих Завихрений
Не встречал никогда.

Рерих – сам себе Шамбала, Господа.

Вот Чему надо учиться Всем, Везде и Всегда.


#

Приходила Софья Парнок.

Какие-то Женщины ползали у Её ног
И рыдали в Любовном Горе.

Я попросил Парнок оставить Их в коридоре,
Чтобы Влюбленные Женщины не Мешали Поэтам

Припасть к разговорам, винам и винегретам,
После чего сразу же Перейти к Чтенью Стишков.

Листы легко мнутся и очень марки.

Поэты достают Стишки бережно из Личных Мешков,
Как Дед Мороз – ожидаемые подарки.


#

Приходил Дмитрий Пригов.

Это было что-то вроде оргазмичесаих пиков
Окололитературной Буффонады.

Не надо скрывать Свои Взгляды.
Не надо стесняться.

Везде таскайте с собой Своих Вирш Фолианты.

Только Идиоты боятся признаться,
Что они, на самом деле, Везде Проникающие Дилетанты.


#

Приходил Случе;вский.

Говорил, что я слишком конфликтный и дерзкий
Для Истинного Поэта.

Никогда не садился с остальными за стол.

Устраивался на диванчик в тиши кабинета,
Качал носком лакированного штиблета
И читал Стихи, уставившись в пол.

Стихи были то никакие, то уровня невероятного.
Осень сорила листьями в Летнем Саду.

От Людей всё время ждешь чего-то приятного,
А Они говорят только гадости и ерунду.


#

Приходила Турбина Ника.

Слёзы капали с Лика.
Бог жалел Нику,
А Ника жалела Бога.

Черти искали повода и предлога.
Я видел: с Никой была беда.

Беда правила Миром и выдавливала из Него.

Наверное, в некоторых случаях, Господа,
Лучше вообще не писать никогда,

И тогда, возможно, будет ещё ничего.


# /вместо послесловия/

Я Писателей
Немало повидал.
Очень многих
Лично знал и принимал.

Очень многих
Не приму я никогда.
Сделал в Жизни
Главный Вывод, Господа:
 
Надо с Лучшими из Лучших
Водку пить,
Чтобы Честно
О России говорить.

Надо Честно
О России говорить,
Чтобы с Лучшими из Лучших
Водку пить.


#  /и ещё вместо послесловия/

Жизнь Около Литературы
Полна Писателей и Поэтов.

У всех у Них с Литературою шуры-муры
Различной степени Макулатуры,
Агентуры,
Температуры.
Гонораров и Партбилетов.

Во всеобщей Русской Песне есть пара моих куплетов.

Ну, не куплетов, так строчек.
Ну, не строчек, так слов.

А если совсем уж без заморочек,

То я и без слов там тихо Звучать готов,
Хоть и остался в виде Просто Трёх Точек.