Тутанхамон

В правление царя Аменхотепа
Ему послушны дети были слепо.
Но лишь почил старик Аменхотеп,
Как начался Амарнский их вертеп.

I
Богатство и могущество державы
Мальчишку положили в саркофаг,
Кто в жизни не достиг зенита славы,
С клюкой передвигаясь кое-как.

Инцестный плод, урод, хромой калека
Был в склепе замурован, и картуш
Нарёк его великим человеком,
И золото покрыло эту чушь.

«В рассвете сил почил от малярии» -
Так гимн официальный говорит.
Жрецы его поспешно схоронили,
Чтоб был скорее в почестях забыт.

Жрец-sem спешил уста ему отверзнуть,
Причетник тело гимном просветлить,
Чтоб смог дышать и пить в загробной бездне,
Очиститься и в ней бессмертным плыть.

Уже он запелёнатый весь в ткани,
Лежит забальзамирован, промыт
Уже для саркофага в ровных гранях
Свенетт давно стесал ему гранит.

Сановники Египетского царства
На похороны съехались и знать,
И мумию в роскошное убранство
Рабы уже устали наряжать.

Чтоб мёртвый царь в Дуате был красивый,
Ему черты исправили лица.
Под маской погребальной бог Осирис
Не будет видеть страшного юнца.

II
Отца его с инопланетным ликом,
Рептилии, надевшей царский пшент,
Убила заговорщеская клика,
К убийству уличившая момент.

Вот он-то был великим фараоном.
Великий реформатор-еретик.
Единым богом сделал диск Атона,
Ему уподобляя солнца лик.

Насильно перенёс свою столицу
Подальше от жрецов в Ахетатон.
И знати потянулись колесницы
Понуро в глушь, где скрылся фараон.

И женщину со спорной родословной
Назвал своею Главною женой,
Покорную ему беспрекословно
И днём под солнцем, ночью под луной.

Она звалась как будто Нефертити,
А может быть, Нефернефруатон.
Чтоб не было царицы знаменитей
В остракон бюст её запечатлён.

«Прекрасная, как красота Атона»,
«Красавица, которая пришла».
Над ней, как над богиней, нет закона.
Под ней весь мир. Ей слава и хвала!

Хранят царя заветы талататы,
Песчаные свидетельницы сцен
Служений культу ереси, разврата,
Страшней прелюдных оргий и измен.

В реформе, упредившей своё время,
Не понят оказался Эхнатон.
Как будто жизнь ему чужое семя
Дало и был лишь отчим фараон.

Спустя века возьмут его идеи,
Молитвы переначив на свой лад,
Пришельцы из далёкой Иудеи
И будут чтить и праздновать шаббат.

В стремлении своём инакомыслья
Хотел он урезонить власть жрецов.
Но сын его, в том ничего не смысля,
Вернул отцом поруганных богов.

Жрецы над реформатором глумливы.
К восстаньям, как номархи, звали септ,
Убить царя, вернуть столицу в Фивы,
К некрополям в стовратный Уасет.

Наследника-калеку увещали
Отречься от реформы мудреца,
Магическим заклятием пугали
Забвенью чтоб предал завет отца.

«Наш бог Амон, сокрытый, потаённый,
Бог Солнца и великий царь богов,
Убьёт тебя, коленопреклонённый.
Он к жертвоприношениям готов!

Ты – гусь или баран, но ты не ибис,
Чью голову бог мудрых носит Тот.
Когда атеф надевший бог Осирис
На суд в Дуате души призовёт,

Баран и гусь - Амону будет жертва.
Стань сердцем просветлённый, фараон!
Его Анубис взвесит в царстве мёртвых
И в пасть Амат не бросит пантеон».

III

Должно быть, царь отравлен был жрецами,
Кто приняли его культ божества,
Злодейство замышляющие сами,
Прислуге не жалея серебра.

Тринадцать лет в опале вся элита,
А лидера деяния чудны.
Вокруг него другие фавориты
Всё золото растратили казны.

Он думает, к нему не подобраться –
Охрана из наёмников верна.
Но смерти, между прочим, может статься,
Достаточен один глоток вина.

И всё. И жизнь оборвана злодея.
Убит тарантул, источавший яд,
И только остывает, холодея.
Об этом все на Юге говорят.

Что думал царь в последние минуты,
Когда остановился бег времён?
«Страну, как рысака, стянули путы.
Не в силах рвать их петли фараон…».

***
Однажды наставлять пытался сына
Отцовство поздно вспомнивший отец.
К шести годам уж вымахал детина,
Ни разу не покинувший дворец.

Хотелось ему высказать о многом,
Дитя в свои надежды посвятить,
А главное – сдружить с единым Богом,
Чтоб мальчик сердце мог ему открыть.

Эхнатон:
«Прочти мои слова в начале царства.
Почувствуй, кем я был и кем мог стать.
Отец мне передал свои богатства,
Но то, чего даст Бог, не мог он дать:

«Отец меня назвал Аменхотепом -
«Амон доволен», как он был и сам,
Чтоб землям стал его надёжным скрепом,
Соседям – друг, гроза и смерть врагам.

Но золота он слишком много тратил
Подарками в Митанни, в Вавилон.
Задабриванье их верховной знати
Наносит нам существенный урон.

Я думаю, пресечь  такие траты.
Они на благо царства не идут.
Для дружбы никакой не хватит платы,
Когда друзья междусобойно лгут.

Хоть против мать моя – царица Тия
И Маи вторит ей, Верховный жрец.
Но золотом сорить – у них стихия.
А золото без Бога – лишь свинец.

Пришла пора его великой жатвы.
Всё золото, что нам дарует Нил,
Межцарские я б нарушая клятвы,
Утенами из меди заменил.

А золото оставил бы для храмов,
Гробниц - приюта умерших царей.
В моей главе созрело много планов.
Хочу осуществить их поскорей.

Но мне, пока я был лишь соправитель,
Мой дядя Анен в Мемфисе мешал,
Наставник, старых принципов учитель,
Ходил везде за мною, как шакал.

Наместник и Второй пророк Амона,
Верховный Проповедник в Храме Ра.
Как хитрая разбойница ворона,
Все номы низовые обирал.

И было мне досадно и обидно
За наше с ним по матери родство.
За действия его, каким постыдно
Боимся дать клеймо мы – «воровство».

В Тридцатый год правленья фараона,
Который проводил Аменхотеп,
Мой дядя уже не был подле трона.
Не дОжил он до праздника хеб-сед.

Я ж понял там – важнее фараонов
Египту всех времён был чёрный Нил.
Кормил он их, поил, укрывши кроной,
И это он их всех объединил.

«О, Нил! Твоя вода подобна амбре.
Она вкусна, она, как дикий мёд.
И мы живём, богов твоих задобрив.
И наша жизнь, как долгий Нил течёт».

«Царь хеттский Суппилулиума Первый
Грозит моим союзникам войной.
Но я, договорённостям неверный,
Не буду рисковать своей страной.

Прислал дары властитель из Ашшура.
Пастух и тот уж мнит себя царём
И видит политической фигурой,
Двуречье покорившею мечом.

Хитёр царёк, зовётся Убаллитом,
С аккадского то «сохрани в живых».
Он просит от Тушратты дать защиты.
А мне теперь мирить придётся их».

А вот моё послание сегодня.
Запомни, сын, его как главный гимн.
В нём озеро в пылающих жаровнях.
Чтоб был твой Ах неопалённый им.

«Однажды, на пути обратном в Фивы
Из Мемфиса, где правил Анен-жрец,
Увидел я пейзаж один красивый –
Расщелину, межскаловый рубец.

И солнце там, казалось, так всходило,
Взмывая вверх размах багряных крыл,
Что щель в скале не вади прорубило,
А луч его. Он душу озарил.

Он даль пронзил, где в сумерках долины
Невольником без сна трудился Нил,
Лизавший стопы скальным исполинам,
И Атет Ра, как по небу в нём плыл.

Вот это был рассвет для новой жизни!
Из скальной той щели, как нарождён,
С приливом мощной силы в организме
Я был домой, как дух, перенесён.

То было мне явление Атона.
И позже в этом месте между скал
Я понял, уже ставши фараоном,
Мне Бог столицу строить указал.

И дать ей имя - Горизонт Атона.
Поднять над Нилом храмы и дворцы.
Наполнить звуков лязганьем и звоном,
Что дарят нам арфистки и певцы.

Здесь будет город радости и счастья,
Получат волю пленники-рабы,
Чтоб каждый осознал свою причастность
К великим силам таинства судьбы.

Чтоб труд остался только для ушебти,
Возделывать загробные поля
Могли они не только после смерти,
Но здесь, где наша нильская земля.

Красавицы в расшитый калазирис,
Опрыскав благовониями стан,
Вскользнувши в лён, изящно б облачились,
Тая в глазах желаниям обман.

А юноши надели б красный пояс,
Да в узел заплели бы белый клафт.
Чтоб жили все, ни чем не беспокоясь,
И каждый был другому друг и брат.

Тринадцать стел мы вырубили в скалах,
В границы обрамляя Горизонт
И город в сердоликовых кристаллах
Спешит встречать свой солнечный восход.

Теперь, давай, поговорим о Боге,
Кто сущего всего есть Господин.
Мы все пред ним и слабы, и убоги,
А Он – Владыка наш, и Он один!

Не может богом быть ни зверь, ни птица.
Бог – высшее Вселенной существо.
И мы ему должны с тобой молиться,
Не чествуя другого никого.

Бесчисленно жрецов по нашим номам.
У них свои войска, своя земля,
Что стали от народа нам заслоном
И воле нашей не благоволят.

За ними мы не слышим глас народный
И нас не понимает царский люд.
Визирь наш и последний раб голодный –
Царя все одинаково клянут.

А нами проведённая реформа
Нужней Египту сотни пирамид.
Чтоб был один налог лишь фараона
И не было зарвавшихся элит.

Хотим мы, чтоб все номы процветали,
Чтоб не было голодных и рабов,
Чтоб истины не прятали в скрижали,
По своему их чтя для дураков.

Вот наш завет для будущего царства.
В иероглифах наскальных сохрани.
Как вырастешь, поймёшь жрецов коварство
И трона вечно алчущей родни.

Пусть ропщет в Фивах старая элита,
Чумные времена ее прошли.
Теперь аристократия забыта –
Сандалиями стоптана в пыли.

И хетты, и хурриты, и касситы,
Ассирия, (да Сет бы их побрал!) –
Все просят у меня себе защиты
И чтобы я их сторону избрал.

Но я решил довериться Атону,
Построил храм, отпраздновал хеб-сед,
На Север перенёс свою корону
И имя позабыл Аменхотеп.

Я стал другим, Великим Эхнатоном!
Весь мир теперь способен изменить!
Я людям подарю свои законы,
Чтоб все смогли отныне лучше жить!

Страна жрецов. Немыслимое дело!
У нас теперь их больше, чем рабов.
Они душе предпочитают тело,
Народ Египта держат за ослов.

Тентира, Фивы, Мемфис, Гелиополь
И Абидос – все центры божьих слуг
Спешат больного поместить в некрополь -
Не вылечить, избавив тем от мук.

Я кончу это жреческое царство
И гнёзда их везде разворошу.
Одежды с леопардовым убранством
(О, слава Богу, я их не ношу!)

Велю признать одеждою нечистой.
Все перстни, кольца, ожерелья ускх
Лишу у них отделки золотистой.
В схентИ пусть служат в отверзаньи уст».

***
И всё. На этом сорваны печати
И сбиты иероглифов ряды
В гробницах у вельмож - номархов, чати, -
Деяний фараоновых следы.

IV
Опустим погребальные обряды
На дно из алебастровых каноп.
Вот в красных клафтах воинов отряды
В ладьях сопровождают царский гроб.

Искусство погребальных заклинаний,
Проклятья налагающих запрет,
Вершат жрецы в час жертвенных закланий,
Таят его, как заговор-секрет.

Наследник Сменхкара в цари стремится,
Он – старший сын царя, его и трон.
Его жена – красавица царица
И первенец Неферт Меритатон.

Она хандрит, вернуться хочет в Фивы.
Не радует её Ахетатон.
Черты лица с повадками игривы,
Что даже страж ворот в неё влюблён.

Спешит лишить всех привилегий Кийю,
Ведь та, как мать, была женой отца,
Подарки получала дорогие
И пользовалась этим без конца.

Когда Меритатон была царевной,
Она уже мечтала сесть на трон.
Но царь своей любовью повседневной
Плодил детей и множил царских жён.

Царица Нефертити постарела,
Сияла в мир закатною звездой,
И хоть уходом сберегала тело,
Муж отдал предпочтенье молодой.

И тут пошла плясать красотка Кийа.
Серьгами и браслетами блестит.
В прозрачных тканях прелести нагие,
Во взгляде макияжный лазурит.

Недаром, Кийа – значит «обезьянка».
Не ведая в красе своей изъян,
Она метнулась к власти, как к приманке
Несётся по саванне павиан.

В последний год правленья Эхнатона
Хурритская любимица царя
Совсем уж стала важная персона
Не ласкам ли своим благодаря?

Она супруга умиротворяла
И радостью наполнила дворец.
Послушен ей носитель опахала
И сам Мерира чтил, Верховный жрец.

Влиянье её чар на фараоне
Становится заметней и сильней.
Дурман и слабоумие на троне
В бессилии бездеятельных дней.

А Мерит гложет сердце зависть к Кийе,
К растущему влиянью на царя,
Теснящему влияния другие,
Что весь гарем вынашивает зря.

Доверив злость папирусному свитку,
Неферт и Мерит чёркают донос,
Который уничтожит фаворитку,
Как сад благоухающую роз.

А Кийа служит жрицей в Храме Солнца,
Который все зовут Мару-Атон.
Хоть дочь она всего лишь инородца,
Но речь её уж полнит властный тон.

Свершает ритуалы для Атона
На озере, плывя в златой ладье.
И тело молодеет Эхнатона,
Когда б он ни позвал её к себе.

И царь в пылу любовных с ней событий
Владычицей её уж видеть рад,
А ревность постаревшей Нефертити
Бросает на неё тяжёлый взгляд.

Но царская любовь приносит дочку,
Какую нарекают Ташерит.
Дитю ушей прокалывают мочки.
Дочь браку перспективы не сулит.

Когда ж Меритатон в порыве страсти
И зависти до почестей чужих
С супругом, наконец, дорвалась к власти,
Велит уничтожать и память их.

И гонит Кийю, как мечом из бронзы,
С меджаями войдя в Мару-Атон.
Лишает сана жрицы Храма Солнца.
Быть жрицею сама желает в нём.
***
Чума пришла в Египетские царства,
Накинулась на знать и голытьбу.
Сегодня говоришь ты солнцу – здравствуй,
А завтра сходишь мумией во тьму.

Чума за отступленье Эхнатона
Явилась наказанием божеств,
Проклятия наславших с небосклона
Без почестей, обрядов и торжеств.

Она в Ахетатон пришла внезапно
Косить вельмож из царского двора.
И вот уже, с симптомом непонятным
Страдая, умирает Сменхкара.

«О, муж мой Сменхкара! О, мой любимый!
Зачем оставил ты меня вдовой!
Зачем к тебе судьба неумолима
И дух твой стал скиталец и изгой!»

В тот час, когда царя в живых не стало,
Когда последний вздох слетел с лица,
Жена над телом мужа зарыдала
И скорби её не было конца.

Чтоб злой недуг не смел и с ней случиться,
Царица скрылась в Северном дворце.
Но от чумы не спрятаться, не скрыться
И вот, следы заразы на лице.

Чума и смерть, как две сестры-убийцы,
Скосили быстро царскую чету.
Поспешно бальзамируют их лица
И прячут в саркофаги наготу.

В гробнице на горе Ахетатона
Быть погребённой миллионы лет –
Таков удел супруги фараона,
И время затеряло её след.
***

Затем восходит мачеха-царица,
Два года правит, словно фараон.
Оставленная южная столица
Подарки часто шлёт ей на поклон.

В подарках очень много мазей, кремов,
Которые тайком содержат яд.
Им главную из царского гарема
Вельможи отравить давно хотят.

Эссенции, масла плодов Египта -
(Всё, чем богата нильская земля)
Моринга, бен-орех и баланито,
Ей шлют, при этом славя и хваля.

И вот её корёжит отравленье.
Она кричит и рвёт свой воротник.
Смертельным оказалось приношенье
И яд в неё таинственно проник.

Летят на пол разбросанные бусы,
Змеёю вьётся порванная нить.
Такие ядовитые укусы
Врачам уже не в силах заживить.

V
Минуло время царствий бесноватых.
Сошли на нет и мачеха, и брат.
И вот Тутанхамон в лучах заката
Наследным принцем быть уже не рад.

И в голубом хепреше в колеснице
Уже спешит преемник сесть на трон,
И царский люд, простёршись ниц, в столице
Кричит: «Да будет вечным фараон!»

Из двух корон: дешрета и хеджета,
Ему жрецы корону поднесут.
Трон двух богов: Осириса и Сета,
Немес и хат царицы Хатшепсут.

Египет Нижний красную корону
Змеёй, богиней-коброй Уаджит
Несёт в дары мальчишке-фараону,
Уреем в диадеме осенит.

Корону-белизну с верховий Нила
Богиня-гриф, стервятница Нехбет
На лоб Тутанхамону посадила.
Сияет, словно золото хеджет.

Царь слаб здоровьем, не начавши править
Как «удовлетворяющий богов».
С сестрою сродной их успеют спарить,
Растлением лишая детских снов.

Он станет для других марионеткой.
Советников гудит осиный рой,
Решения диктуя, чей нередко
И смысл не понят царской головой.

Сановник Ай – носитель опахала,
Военачальник грозный Хоремхеб.
Царю элита волю навязала,
Чтоб он, вкушая с мёдом сдобный хлеб,

Убрал столицу к Дельте, в город Мемфис,
Где золото хранит священный Нил,
И жречеству беспрекословно внемля,
Отступником отца б провозгласил.

А сам бы незаметно как-то сгинул,
Без славы, без побед и без страстей,
Забрав с собой в ковчежную могилу
Мертворождённых двух своих детей.

VI
Вот первый раз сидит юнец на троне
От радости, как солнца диск блестит.
Ему рёв труб в прихрамовом пилоне
И гимны жрец столичный посвятит.

Колонный зал из чёрного эбена,
Слоновой костью, золотом горит.
Рельефами украшенные стены
И пол дворца весь росписью покрыт.

Царь первое являет рассужденье,
Хоть с детства к рассужденьям не привык.
Но в свой уже десятый день рожденья
К тому порыв потребностный возник.

Прислал царю письмо из Вавилона
Касситский царь Куригальзу Второй.
«Дай золота», - просил он фараона.
«И дочь мою возьми себе женой.

Скрепив союз, мы дружбу возлелеем.
Пусть вас украсит ритуальный грим.
Я брачным амулетом скарабеем
Бессмертия желаю молодым!

Дарует благоденствие Хепера,
Сплетённым в узел жизни, древний Анх
На шкурах леопарда и пантеры,
Чтоб тело не истлело в бренный прах».

Манил мальчишку он своим союзом
И слух лишь тронным именем ласкал.
Заёрзал Небхепрурa тут кургузо,
Раскрывши в наслаждении оскал.

На что царю ответил жрец лукавый:
«Пастух касситов хочет твою власть
Обманом облачить в чужую славу
И, словно как безделицу, украсть.

Прими его дары и не препятствуй
Послам его хвалу тебе воздать.
Взамен же прикажи к границам царства
Фаланги с колесницами послать.

Отдай приказ восточным гарнизонам
Закрыть границу, как худую брешь.
Начни войну вести по всем канонам
И спи, в руках сжимая меч-хопеш».

Испуганный мальчишка, озираясь,
Глядел, глаза расширив, на жреца,
Который царским страхом наслаждаясь,
Пугал его гримасами лица.

«Увы, тебе не быть подобным деду,
Владычества для царства не стяжать.
Отдай все полномочья Хоремхебу.
Лишь он в Египте может воевать».

Тут катится слеза из глаз миндальных,
И, прячась в макияжный галенит,
В зернистых крошках отблесков кристальных
Как ртуть, росу свинцовую сочит.

«Мой царь, ты словно видишь кнут Сокара», -
Не стоит», - успокоил его жрец, -
«Слезы твоей всё золото Сахары».
Залил бальзамом душу льстивый лжец.

«Ступай в свои роскошные покои,
Утешься лаской Анхесенамон.
Решать вопросы царства будет воин,
А ты вкуси забвенья сладкий сон».

VII
Идут года, летят крылатой птицей.
Заплыл, как жиром, ленью фараон.
Страной ночами правит с ним царица,
А днём он лживой лестью окружён.

Когда же от него все ждут решенья,
Откладывает царь свои дела,
Жена чтоб разрешить его сомненья
В ночной беседе снова помогла.

Она его пророк, его оракул.
Он к ней с дарами пиршества спешит.
Жена - знаток всех знаков зодиака
И мыслями, как судьбами вершит.

Царь пробует заснуть. Ему не спится.
Тревожных дум его терзает рой.
Но тихо шепчет юная царица,
И с ней струится благостный покой.

«Поспи, родной. Пускай вернётся сила
И разум твой, подобно роднику,
За эту ночь очистится от ила,
И мысли вновь, как реки потекут.

Любимый, ты расстроен и страдаешь.
Пусть тень забот становится длинней.
Ты думаешь, что ничего не знаешь,
Но утро всякой ночи мудреней».

Он любит с ней беседовать ночами.
Она умом его хитра владеть,
Ведь пред её газельими очами
Супругу остаётся только млеть.

«Рождён был Сменхкара от иностранки.
В нём не было родни породных черт.
Пусть скроют его тощие останки
Позорный инородный этот след.

Отца я помню мало, фараона.
Меня и Сменхкару водил он в Храм,
Где нам сиял сквозь крышу диск Атона
И гимны пелись радостные там.

Покуда с Нефертити он молился,
Нам с братом разрешалось погулять.
Чтоб подвиг никакой не приключился,
За нами всюду следовала мать.

Нельзя ругать нас за непослушанье,
Дотронуться нельзя, не то, что бить.
Любым поступкам было оправданье -
Мы дети Бога, нас должны любить.

Бродили мы по длинным анфиладам,
Таскали подношенья с алтарей,
Где, прячась от смотрителей в прохладу,
Игру с семдетом затевали в змей.

Мой мехен был любимая игрушка,
Подарок от кушитов для отца,
Шесть прыгающих фишек, как лягушки,
На древнем змее, свитом в три кольца.

Любил ли я отца за бестолковость?
Терпел лишь неизбежностью в судьбе.
Я чувствовал, что между нами пропасть
И был им предоставлен сам себе.

И я не понимал его стремленья
Избавиться от дедовских богов.
И чувствовал в кощунстве униженье
В тот час, как осквернялся божий кров.

Жрецам, певцам и всем, кто служит в храмах,
Верну я привилегии опять,
А в будущем, в моих дальнейших планах
Фиванскую к себе настроить знать.

Элита Юга нас готова слушать.
Мне шлёт привет их жрец Пареннефер.
Сдружился я и с Царским сыном Куша,
Хотя, он, видно, хитрый лицемер.

Я дал ему печать и грозный титул.
Наместник Хеви, так его зовут.
Хоть всё ж смирить нубийскую элиту
Один, навряд ли, сможет этот плут.

Те земли платят в Фивы много дани,
Им бивни, шкуры, золото везут.
Хочу я караванам с их дарами
Назначить новый, северный маршрут.

Я Югу покажу, кто здесь Хозяин!
Расслабились политикой отца.
Со мною мои грозные меджаи,
Мечи и копья, верные сердца».

В ответ ему царица говорила,
Не спорила, но направляла путь.
И речь жены царём руководила
В минуты до того, как им уснуть.

«Ты глуп и сам себе противоречишь,
Как с Фивами теперь себя вести.
Сначала в благодетели к ним метишь,
И тут же их грозишься разнести.

Как нам не поступить, они хитрее.
Корней их связей сильно наросло.
Жрецов Верховных вряд ли ты посмеешь
Сместить. Нападки вызовут лишь зло.

А может нам вернуть из ссылки Эйе?
Ведь он брат Тии, бабушки твоей.
Вот он-то нам с тобой помочь сумеет,
Как мудро управлять страною всей».

Довольный, царь жену свою лелеет,
Готов уснуть, как кот, в её руках.
Но прежде чем им усталь овладеет,
Как демона, он изгоняет страх.

- «Я в детстве спал с кормилицею Майей.
Ей мать моя, царевна Небетах,
В открытую того не разрешая,
Могла позволить, строжа на словах.

Кормилица рассказывала сказки
Про кошек, леопардов и слонов,
О жрицах, что кружат в астральной пляске,
В обрядном танце «Четырех основ».

Тайком от мамы мне давала сласти:
Орехи, фрукты, скатанные в мёд.
Сжимая статуэтку чёрной Бастет,
Я спал и мчался в сонный свой полёт.

Жалела, называла Упуаут,
Во мне не оскорбляя этим власть,
За что, теперь я только понимаю –
За нёба расщепленье, волчью пасть.

Теперь я вырос, вняв желаньям грубым,
Гроза пустыни, золотистый волк.
В оскале я раскатываю губы,
Чтоб встречный лишь клыки увидеть мог.

Я знаю, что царица Нефертити
Коварно истребила весь гарем -
Пустила слух подлогов и наитий,
Виновности клеймо поставив всем.

Что, будто, Эхнатона отравили
Из жажды власти три его жены.
И мать мою Небтах за то казнили,
И Кийа с Тадухепой казнены.

А вскоре после страшных тех событий
Меритатон скончалась от чумы,
И следом умирает Нефертити
С оскалом и проклятием немым».

Глядит Тутанхамон в глаза супруги,
Но Анхесенамон отводит взгляд
И брови изгибает хмуро в дуги,
А пальцы нервно гребень теребят.

- «Ты прав, мой Царь, но только я добавлю:
Царица Нефертити – моя мать.
И, коли я с тобою вместе правлю,
То я её не буду осуждать.

И, если ты забыл, то я напомню:
У нас с тобою был один отец,
Кто, словно камнетёс в каменоломне,
Нанёс стране свой царственный рубец».

- «Что ждёт меня, страну с моим престолом?
Я, Анхесен, боюсь за нас с тобой.
Египет наш благополучья полон.
Но всех чужих влечёт сюда войной».

- «Не бойся ничего, ты – божий слепок,
А боги – все на нашей стороне.
И ты будь, как они, и быстр и крепок,
Ведь именно такой ты нужен мне».

- «О, как же ты умна, моя Царица!
Какие речи – браво! Что за тон!
Сердитой ты бываешь, словно львица,
Как старшая сестра Меритатон.

Я следующей, видно, стану жертвой.
Иду на трон с понурой головой.
Чтоб мне не подложили Книгу Мёртвых,
Пора вершить дела, пока живой».

- «Вершить дела уже ты будешь завтра», -
В ответ ему царица говорит.
Её слова звучать царю, как мантра,
И сердце больше страхом не болит.

VIII
Тутанхамон – как наш царевич Дмитрий,
Которого угробил Годунов,
Иль та случайность с чередой событий,
Которую подстроить был готов.

На мальчике закончилась династья,
И Тутмосов, Аменхотепов род
Иссяк, угас, лишаясь царской власти.
И Книгу Мёртвых выписал им Тот.

Нет, царь не умер сам – его убили
В загоне саблерогих антилоп.
Подстроив, колесницей раздавили,
Когда коней помчал шальной галоп.

Летит вперёд большая колесница.
Вокруг свист стрел в погоне диких коз.
Царь в лучниках, его слуга возница.
Вдруг выпал он? Иль что же там стряслось?

Столкнулись с рядом мчащейся двуколкой,
Ударив боком крашеный каркас,
И пара лошадей высоких в холке,
Испуганно быстрее понеслась.

Царь дрогнул от толчка и, вскрикнув, выпал,
А следом пролетевший экипаж
Наехал на него, песком засыпал,
В охотничий войдя безумный раж.

Падение то было не случайным.
В охоте царь задействовал войска.
Снабдил их Хоремхеб приказом тайным,
Когда на травлю дичи отпускал.

А, может быть, устроили засаду
И даже, бегемота разъярив,
Пустили на царя, убрав ограду,
Чтоб он погиб, страну осиротив.

Набросился гигант на фараона
И рядом не помог из копий лес.
Погибло «воплощение Амона»,
Как сын Нармера, фараон Менес.

Здесь имя Хоремхеба не случайно.
Наместником он был обоих Царств
И власть познал не в службе ритуальной,
В ином – в распределении богатств.

Он станет фараоном после Эйе,
Но, проклятый бездетностью своей,
Династию продолжить не успеет,
Умрёт, с визирем думая о ней.

Фортуна узурпаторам не льстила,
Коварно долго править не даёт.
Находится всегда другая сила,
Что свалит их нелегитимный гнёт.

IX
Приходит сон к египетской царице.
Но краток он, как жизнь её царя.
В нём сквозь пожар несутся колесницы,
Вся в засухе умершая земля.

Не смея, разгадать его пророчеств,
(Не может он дать сил, терзает дух)
Проводит дни в бреду, боится ночи,
Шакалихою напрягая слух.

Наместник Царств прислал к ней предложенье –
Стать мужем ей, надев корону пшент.
Царица вся охвачена смятеньем,
Но всё-таки с отказом шлёт ответ.

"В Египте так устроены законы:
Ни вдовьих жён отцов, ни дочерей
Чужим царям не дарят фараоны.
Нельзя терять священности своей.

А ты - не царь. Хоть носишь имя Гора,
Его ль в тебе божественная кровь?
Омахивала ль ветвью сикомора
Твоё рожденье, как дитя богов?

Хоть род твой из номархов Хутнисута,
Но ты со мною празднества не жди.
Твой путь во власть при деде был запутан,
И то ли ещё будет впереди.

Забыл, кем при отце был, "повелитель"?
Как, дарственный его вкушая хлеб,
Из бедности вознёсся ты к элите
И принял имя Паатонемхеб?

Какие клятвы ты давал Атону?
Как падал ниц, моля у ног царя
Быть добрым к раболепному поклону,
К любым приказам рвением горя?

Наверно, позабыл. Так я напомню.
Велю как венценосная вдова:
Теперь для притязаний вероломных
Ценой расплаты будет голова".

***
В отчаянье, заламывая руки,
Посланье пишет хеттскому царю,
Чтоб спас царицу он от вдовьей муки
И дал в мужья ей сына к алтарю.

«О, мудрый и великий царь Хаттусы!
Муж умер у меня, а сына нет.
Твой сын Заннанза - мне жених по вкусу.
Пусть будет фараоном славный хетт!

Ведь я одна, не знаю, что мне делать.
И мой дворец врагами окружён.
Достигла ныне жизнь моя предела.
Увы, помочь не в силах мне Амон.

И в Мемфисе, что под защитой Птаха,
Из подданных я мужа не возьму.
Здесь нет сердец без алчности и страха,
И следованья женскому уму».

Она не спит и в кровь кусает губы,
И, как в бреду, взволнована, бледна.
Страшит её наместник злой и грубый
И вся ему подвластная страна.

Ответил Суппилулиума Первый,
Что ей не верит, просит подтвердить,
Сомнением ей действует на нервы.
Она кричит, велит писца будить.

И снова пишет, снова заклинает
Прислать скорей в Египет жениха.
Не долго быть ей главной - это знает,
Уже на Мемфис двинуты войска.

Ведёт их на столицу, подгоняя,
Отвергнутый царицей Хоремхеб,
Кто жаждет, ею с троном обладая,
Предстать царём, как дед Аменхотеп.

Но вот ответ спасительный из Хатти –
Царевич хеттский едет к ней послом,
Цаннанца, в окруженье хеттской знати,
Чтоб стать супругом Анхесенамон.

Напрасно блещет юная царица
И ждёт в свои покои жениха,
Ведь замыслу её, увы, не сбыться,
И «растерзает сокол петуха».

Убили по приказу Хоремхеба
Заннанзу у египетских границ.
Схватили и казнили в час обеда
Налётом к каравану колесниц.

Царица плачет. Дрожь в бессильном теле.
Обнял её за плечи старый жрец,
Коварный и лукавый чати Эйе,
Идти с ним убеждая под венец.

Чтоб в жёны не достаться Хоремхебу,
Насильнику, убийце и врагу,
Обещана им скорая победа
Заплаканной на нильском берегу.

Но только имя внёс своё в картуши,
Отверг газелеглазую Анхе
И стал другим в гареме жёнам мужем,
Рассеяв обещанья на песке.

X
Супруга фараона Нефертити
Рожала Эхнатону дочерей,
И он отверг с ней брачную обитель,
Наследника желая поскорей.

Жене оставил титул – соправитель,
Какой не мог на власть претендовать,
Чтоб не было в стране кровопролитий
И головы не задирала знать.

А сам, избрав из жён своих гаремных
Молодку, что была его сестрой,
Привлёк в свои объятия царевну
Полночною ненастною порой.

Наследник был рождён, но вот несчастье -
Ослабленный калека и урод.
Бессилие и вырожденье власти
Являл сей пустоцветный чахлый плод.

И умер по велению Амона,
И в долгом ритуале похорон
Уплыл на юг в Долину фараонов
В Загробный мир, сын Ра – Тутанхамон.

Юнец, собой бездарный и бесславный,
Чем смог величье славы он снискать?
Как древний артефакт, сегодня главный,
Который удалось нам всем узнать.

Гроб юноши, подобно крокодилу,
Весь выдолблен из золота, отлит,
Плывёт в ладье в последний путь по Нилу.
Там мумия, закрыв глазницы, спит.

Сосуд священный спрячет его сердце,
А тело саркофагный монолит,
Который лишь рукою иноверца,
Презревшего проклятье, будет вскрыт.
***
Прошли века и миллиарды жизней
Над прахом этим в мире пронеслись.
Бессмертья слава, нет её капризней,
С собою снова манит чью-то жизнь.