Старец

Месяц август. Сорок первый год.
Гражданский поезд следует в Калугу.
В то время, как фашисты продвигаются вперёд,
Оказывая дьяволу услугу.

Совершают ужасающий разгром,
Оставляют за собой кровавый след,
Пламя адское горит кругом,
Стонет русская земля от бед.

Калужский поезд пропускает эшелоны фронту на подмогу,
Или ополчение, что рельсы перейти спешит,
А то препятствие перегородит дорогу -
На путях большое дерево лежит.

В общем, разогнаться невозможно,
И колёса монотонно не стучат,
В переполненных вагонах к дверям пробраться сложно,
В одном из них скопление мамаш-девчат.

Им бы беззаботно на танцах тусоваться,
А они уже младенцев нянчат.
Им бы с женихами целоваться,
А кое-кто уже о вдовьей доле плачет.

Девчата на перроне познакомились,
В Москве, среди вокзальной суеты,
Вместе влезть в один вагон сподобились,
Локтями пробиваясь сквозь поток толпы.

Вот и едут. Кто щебечет без умолку,
Кто, читая, шепчет, будто ворожит,
Кто с малышом на верхнюю забрался полку.
Однако в небе нечто грозное кружит...

Прогремел взрыв под Наро-Фоминском,
За ним второй. Бомбометание по людям началось,
Осколки полетели градом, с визгом,
Грохот, крики, стоны - всё слилось.

Кого пятном кровавым разметало,
Кому ноги, руки или голову оторвало,
Кто заживо сгорел. Выжило в аду том мало,
В ельнике густом спасение нашло.

Укрылись под колючими ветвями девоньки,
Добежать до леса чудом удалось,
На руках кричали малы-детоньки,
Содрогание земли по всей округе разнеслось.

Гул вражьих самолётов бил по нервам,
То удаляясь, то приближаясь вновь,
Словно гарпия, безжалостная стерва,
Искала, не насытившись, живую кровь.

Фриц, захлёбываясь очередью автоматной,
Сбривал макушки многолетних елей,
Но, никого не обнаруживая под защитой чащи статной,
Подался прочь, в безлюдье наконец поверив.

И сразу всё внезапно стихло.
Из-под лап еловых робко мамы выползают,
В панике в глубь леса убегали лихо,
А теперь куда идти не знают.

Всех святых о помощи просили,
Глаза распухли от горючих слёз,
Судьбинушке пеняя, голосили...
"Грех жалобиться выжившим" - кто-то произнёс.

Обернулись, видят: богомолец старенький
В зипуне потёртом многочисленной ходьбой,
Кушаком завязан узелочек маленький,
Держит старец посох с затейливой резьбой.

Борода пушистая, волосы волнистые
Прядями спускаются до плеч,
Уста улыбкой благостной одаривают радостью,
А в глазах искринки, как отраженье свеч.

"Пошто гласите, матушки?" - спрашивает странник.
"Заблудились, батюшка" - ответили ему.
"Эка угораздило! Чай, лесовик-охальник
Оморочил. Не кручиньтесь, я вам помогу.

Отколе будете?" - "Из разных деревень,
Но все из-под Медыни родом".
"Вонаде! Далече, матушки, отсель,
И паче того - вороги за вашим городом.

За мной айдате, токмо с осторожкой,
Не балакать, шум не подымать,
Аккурат моей проторенной дорожкой
Вослед ступать и чур не отставать".

Что было дальше, то уже - загадка.
Девоньки за стариком не шли - летели.
Усталости не ощущали, отдавая силы без остатка,
А детки молча по сторонам глядели.

У старца полы лёгонького зипуна,
Подобно крыльям птицы, хлопали,
Накрыла, притормаживая время, пелена,
Очнулись на опушке, под могучим тополем.

Знакомые места грибные распознались,
Знать, километра три осталось до Медыни.
Но как же здесь так быстро оказались?!
Этот факт необъясним доныне.

"Ужель почти что добралися, батюшка?"
"А то ж! Таперича одни пойдёте, яко укажу".
И указал. Ушла направо Настюшка,
Налево - Стеша, а Дуняша - прямо, на межу.

Лишь вдовушка Матрёнушка стояла
С самым махоньким, но тихим грудничком,
Узнав, как далеко идти ей предстояло,
Чуть не рухнула пред стариком ничком.

"Не смогу ведь. Стрёмно, - канючила Матрёна, -
Покороче в Кочетовку путь бы показал".
А богомолец строго: "Сия твоя дорога.
Смело следуй в аккурат, аки я сказал!"

"Мне не под силу". - "Зело ажно сдюжится.
Ради чадушки должна смочь!
Заботанька паче с мати дружится,
Чтобы хворь и лихо гонить прочь.

Ступай же, за густыней леса скройся
От ворога. К нощи доберёшься. Но гляди,
Аки тяготно ни буде, заклинаю - бойся
С указанного своротить пути!"

Пошла Матрёна. Больше не на кого уповать.
"Спасибо". - Пробурчала старцу, оглянувшись.
Ан нет его! Из чащи донеслось лишь:"Вдругорядь!
Молитвой дома благодарствуй, к иконе прикоснувшись".

И вот шагает мать, прижав к груди младенца,
В голове навязчивая мысль витает,
Таинственностью будоража сердце:
Что за дедушка был и откуда её имя знает?

Сама она, уж точно, ничего не говорила,
Расспросами надоедать ему не смела,
Мистикой головушку свою так задурила,
Что оврага не заметила, мигом вниз слетела.

Проехалась на попе, чертыхнувшись,
О корягу платьице любимое порвалось,
Зато, подпрыгнув, перекувырнувшись,
Дитятко впервые улыбалось.

"Во как смешно мамка распласталась! -
Воскликнула Матрёнушка довольно. -
Я бы, Вовка, тоже посмеялась,
Если не было бы темечку так больно".

Хоть в сухой овраг свалиться подфартило,
И в нём она решила отдохнуть,
Заодно ребёнка грудью покормила,
Прежде чем продолжить путь.

Разодранный подол совсем укоротила,
Им запеленала мокрого сынишку.
"Тряпок бы до дому на тебя хватило".-
Причитала, потирая на затылке шишку.

Напрасно беспокоилась - хватило.
Хотелось сократить дорогу - не свернула.
Средь сумерек в лесу жутковато было,
Но ради сына выдержала, не струхнула.

И пусть все буераки, ямки, кочки,
Пеньки, коряги, бурелом, валежник
Пересчитала своей пятой точкой,
Однако наставление исполнила прилежно -

Не сошла с пути, указанного стариком...
К ночи увидала Кочетовку, отчий дом с торца,
Собрав остаток сил, бросилась бегом:
Забор, калитка, наконец - ступеньки у крыльца.

Дверь открыла мать, ахнула от изумления:
"Ты как здесь очутилась, немцы же кругом?!
Все дороги перекрыты". На мгновение
Женщина оцепенела, опомнилась с трудом

И выхватила из дочерних рук ребёнка.
"Кто там топчется на паперти крыльца?" -
В дверном проёме из сеней в светёлку
Появился силуэт отца.

Увидев дочь, нахмурился сурово.
Вмешаться поспешила мать: "Ванюша, не серчай".
"Молчи и не встревай, Федора. -
Сказал отец. - А ты, Матрёна, отвечай.

Зачем из города рванула суматошно?
Как укрепы вражьи миновала неминучие?
Чего ж тебе в Москве-то не сиделось, заполошная?
С дитём! Через леса дремучие!"

Мотя в горницу вошла. Молчала неспроста,
Бухнулась устало возле печки на скамью,
Думая: "Рассказывать родителям, что выгнала сестра,
Что с Вовкой притесняла столичную семью?..

Нет, родимые, я не горю желанием
Перемалывать пуд соли горьких слёз.
И на это у меня есть оправдание -
Не хочу лишать вас сладких грёз".


Лампадка монотонно в уголке мерцает,
Трепыхается в ней огонёк-затворник,
Иконостас домашний освещает,
По центру Чудотворец - Николай Угодник.

Борода пушистая, волосы волнистые
Прядями спускаются до плеч,
Уста улыбкой благостной одаривают радостью,
А в глазах искринки, как отраженье свеч.

Матрёна вглядывается с упорством завидным -
Где-то уже видела его лик святой.
Вдруг озарило - это ж богомолец праведный,
Тот, который вёл их через лес густой!

От потрясения мурашками покрылась,
Вернула память, как о помощи святых просили.
А ведь она как раз ему молилась,
Пока подруги, на судьбу пеняя, голосили!

Нахлынула неописуемая благодать,
Душа купалась, в море счастья окунувшись.
В ушах слова его звучали: "Вдругорядь!
Молитвой дома благодарствуй, к иконе прикоснувшись".

Мать суетно над внуком хлопотала,
Отец, расспрашивая Мотю, тряс её плечо.
Она не слышала. Заворожённо встала,
На образ шёпотом молилась горячо.

В углу лампадка ярче засветилась,
И образ старца тенью лёг у её ног.
Матрёнушка перекрестилась, святому низко поклонилась:
"Спасибо, батюшка, что вразумил, помог".

С иконы долго не сводила глаз,
Что написал искусный рукотворец.
Всё будет хорошо, коль выполнен наказ,
Ведь с нею Николай Угодник, Чудотворец.*

19 декабря 2025 год

* Посвящается бабушке Матрёне Ивановне Нарышкиной, в девичестве Никитиной. Во время войны с ней произошло чудо, описанное выше. До сих пор загадка, как женщины с детьми прошли пешком меньше чем за сутки из Московской области в Калужскую. И кто этот старец, помогший им? Похожий на Николая Чудотворца богомолец? Или же действительно святой явился к ним? В нашей семье верят во второе. Эта история стала семейной легендой, передаваемой из поколения в поколение. Кстати, бабушка Матрёна — вдова, к которой в 1946 году сын Вовка привёл солдата, моего деда Александра Сергеевича Нарышкина, назвав его отцом. Эта история отражена в стихотворении «Возвращение солдата».